— И никак нельзя иначе? — Баканов почувствовал, как Назаров поежился.
— Ты всю жизнь шавкой будешь, — презрительно отозвался Уткин. Фантазии у тебя нет и сила не буйствует, так — сморчок.
И Уткин сплюнул.
— Нет, без полковника нам нельзя, — через какое-то мгновение продолжил он. — Предъявим его документы, оружие, ордена — совсем другой разговор пойдет с нами.
— Не знаю, как и подступиться. Шуму будет! Зашухаримся…
— Я же говорю — извилин у тебя совсем нет. К коменданту на станциях он как обычно ходит? Один ходит. Вот в этом и все дело. Подстережем его, и дальше так: в удобном месте подходим, я сразу бью по горлу, и орем, что вот, мол, сволочь, шпион немецкий, прикрылся званием и наградами. «Не погань советскую форму и ордена!» — и рву с него гимнастерку с документами и орденами, а ты не забудь пистолет.
— Сбежится толпа, — испуганно подсказал Назаров.
— Пусть. Только все надо делать быстро. Закричим: «Постерегите, товарищи, шпиона!», тебя пошлю за комендантом, а сам рванусь вроде за машиной…
Помолчали.
— На первый путь подают, к перрону, — произнес Уткин уже с другой стороны танка. Не уследив за их перемещениями, Баканов с тревогой подумал, что рискованно ему будет сразу покидать свой тайник. И когда движение прекратилось, он минуты три лежал, прислушиваясь к перронной суете, окрикам и разговорам, пытаясь из всех выделить голоса Уткина и его приятеля. Вспомнилось, дней двадцать назад они появились в полку, не скрывая, что война их «освободила», бахвалились знаменитым на весь Ростов воровским прошлым.
Баканов подполз к краю брезента, но неожиданно замер.
— Папаша, — сказал Уткин где-то внизу, с земли, — замечаю я, что пахнет керосином.
— Чего замечаешь? — удивленно отозвался хриплый голос.
— Уже третий служитель железной дороги, включая тебя, папаня, прошел в состоянии алкогольного возбуждения. И ни один не подумал о Красной Армии. Патриоты, называется!
Уткин грубоватым своим юмором явно набивался выпить.
— А-а! — обрадованно догадался «служитель». — Так его тут целый состав.
— Кого его?
— Спирту, говорю. На четвертом пути цистерны. Сделали дырочку — и текет.
— Берем-ка фляги, — быстро скомандовал Уткин, — и организуй слушок по эшелону.
Кто-то из них вскочил на платформу, зашурудил под брезентом, в танке, выбрался и тяжело спрыгнул на перрон…
— Комендант станции сообщил, что стоять будем долго.
— Можно устроить обед. У вас есть полевая кухня?
— Мы сухим пайком выдаем.
— Ну а кипяточек у нас найдется прямо из крана на перроне.
Железнодорожник посмотрел в окно, вздохнул:
— Вся страна теперь пьет кипяток, по всем вокзалам велено круглосуточно подавать. Такая масса людей двинулась!
Ну что ж, обед — хорошо. Сегодня еще не было возможности дать людям хотя бы кипяточку. Заодно расскажем о новостях, прокомментируем последние сводки с фронта. Потружусь, так сказать, за себя и за комиссара.
Комиссара теперь в полку нет. Был — вызвали в тыл формировать авиационно-техническое училище. Вместе с ним поехали и мои: Нила, ее мать Наталья Степановна и Дима, сын.
Возле вагона начальник штаба торопил группу людей, собираясь, как я понял, куда-то идти. Увидев меня, облегченно вздохнул:
— Товарищ полковник, никуда не отходите, а лучше будьте в вагоне.
— В чем дело?
Он рассказал о разговоре, услышанном Бакановым.
— Послал арестовать этих паскудных типов. Но не могут найти.
Только тут Баканов вспомнил:
— Они за спиртом побежали…
— Значит, не убегут, — успокоился начштаба. Он поставил ногу на свисающую из вагона проволочную петлю, которая служила нам лесенкой, положил на поднятое колено пухлую свою сумку и начал писать сопроводительное письмо местным военным властям насчет этих двоих.
— Ведут! — послышалось.
Впереди шел Уткин. Устало, тяжеловато, со связанными руками и в разорванной гимнастерке — была борьба. Люто бросал быстрые взгляды по сторонам. Задержал глаза на мне, в них острая неисполнимая злоба. И сказал, искривляя шрамом рот, будто поделился неудачей:
— Просчитались мы, начальнички…
Видно, в пылу борьбы кто-то сказал, выдал, что все их планы известны.
Глядя им вслед, Баканов прищурил свои голубые, обычно беззащитно-добрые, но теперь беспощадные глаза.
— Предатели — это всегда мерзостные типы.
— Не всегда, — возразил Баканову лейтенант Кувшинов. — Иной с виду знаешь какой порядочный.
— Всегда! — упрямо повторил Баканов.
Я приказал построить полк. Все ожидали объяснений, но дело было сейчас в другом: немедленно сдать спирт.
Понемногу начали сносить…
С комендантом станции мне надо было еще решить кое-какие дела. Пошел к нему. Когда закончили, комендант пожаловался:
— Что за народ! Прострелили цистерну, налакались спирта. Теперь вон они, лежат. Питье-то было и не питье вовсе. С черепом и костями. Но разве обращают внимание? Для них главное — пахнет, а знак — так это, мол, обманывают.
Все во мне похолодело. Вдруг из наших кто-нибудь затаил!
Подняли полк в ружье. Наверное, лицо мое было неузнаваемо. На нем и страх за жизни, и ненависть к этой безумной людской жадности, и торопливая устремленность к благополучному исходу.
Надо, чтоб все запомнили этот урок.
