— Ничего себе старые чекисты, — Матюнин хохотнул, оглядев нашу молодую ватагу.
— В каждом предложении, — начал по обыкновению возражать Мирошниченко, — есть главные члены предложения и второстепенные. Главное тут что? Привет! Какой привет? Боевой!..
На другой день дали увольнение. С Виктором и Николаем навестили мою сестру Веру. Она охнула, засуетилась, накрывая на стол. Присели.
— Каким ветром к нам? — вопрос задала с улыбкой, но выдавали глаза, встревоженные и затаенно пытливые. Что-то сердце ее чуяло.
— На соревнования едем в Севастополь, — соврал Николай, но слишком невозмутимо.
Сестра потухла, молча налила в рюмки, подняла свою, дрогнувшим голосом спросила:
— Воевать едете, да?
Наверное, сердце ее совместило все сразу — и то, что в Испании война, и что страна наша активно выражает поддержку республике, и что, наконец, мы — военные…
— Воевать, — с иронической интонацией подтвердил Матюнин. — Я на ринге буду воевать, а вот он — на ковре для акробатов.
И по обыкновению коротко засмеялся.
А Вера поставила рюмку на стол и… заплакала.
… Тянется след от корабля и тает вдали. Все смотрят на него, словно завороженные. И там, куда он уходит, растворяясь, там, на горизонте, появляются три точки. Они разрастаются, и вскоре становится очевидным: катера. Стремительно несутся к нам. А наше тяжелое судно, груженное лесоматериалами, под которыми скрыты ящики с разобранными самолетами, запчастями и емкости с бензином, сбавляет ход.
— По местам! — скомандовал Рычагов.
Это означало, что мы должны исчезнуть. Сам он остался на палубе.
Рычагов — командир нашей эскадрильи, созданной из летчиков разных частей. За эти несколько дней, что все мы вместе, он нам успел понравиться. Невысокий плотный крепыш, крутогрудый, с ясными глазами. Он молод, и потому, видно, нарочито огрубляет голос — для солидности.
Катера подошли. Матросы с нашего судна сбросили трап. На палубу поднялись военные, впереди комдив.
Наш комэск смахнул набок светлую короткую челочку, подошел, немножко неловкий в своем гражданском облачении, и вытянулся смирно.
Они о чем-то поговорили, Рычагов дал нам знак рукой, чтобы подошли.
— Как настроение, товарищи?
Ответили все сразу, каждый по-своему, но, в сущности, одинаково: настроение что надо!
— Мы не могли пожаловать к вам на пристани. Осторожность не помешает. Лучше так… Вот дали вашему командиру последние наставления… Если кто заболел или по каким-нибудь другим причинам не может ехать, скажите. Всякое ведь случается. После этого рубежа дороги назад уже не будет. Подумайте.
Сами отвернулись, облокотились на леера, разглядывают море, хотя чего там в нем разглядывать? Просто не мешают нам принять окончательное решение. Ведь мы — добровольцы.
— Да нет, — торопимся нарушить неловкую паузу, — все нормально, на здоровье не жалуемся!
— С этого момента, товарищи, начинается ваша заграничная боевая работа. Сейчас вам выдадут деньги, получите оружие — всякое может приключиться. Не исключено, что стычка с фашистами произойдет еще в море…
Разглядываем незнакомые банкноты, подвешиваем к брючным ремням пистолеты.
— В добрый путь! — комдив каждому жмет руку. — Все… Забудьте свои имена. Но ни на миг не забывайте, что вы — советские летчики, советские люди, интернационалисты.
Рычагов проводил его. Комдив вскинул руку в прощальном приветствии.
— Счастливо, товарищи! Счастливо, капитан Пабло Паланкар! — улыбнулся Рычагову.
Катера загудели моторами и понеслись прочь. Долгим взглядом провожали их бойцы-интернационалисты. Среди них был и серб Алихнович. Так было записано в моем документе.
Отто Крамер, первый пилот «юнкерса», любил откровенные беседы, во время которых говорил преимущественно он сам. Испанский язык Отто немного знал и раньше, а здесь и вовсе наловчился.
Готовились к вылету. Техники осматривали моторы, оружейники подвешивали бомбы, заряжали пулеметы. Отто, сидя неподалеку под переносным полотняным навесом, читал немецкую газету, изредка бросая взгляд на работающих.
— Квартеро! — позвал он. — Хорошие новости. Квартеро возился в кабине. Он спрыгнул на землю и подошел к навесу.
— Немцы и итальянцы будут серьезно помогать генералу Франко. Португалия тоже с нами. Остальные правительства в Европе рассуждают: пусть горит, лишь бы не у нас. Одна красная Россия, конечно, за испанских коммунистов, но она далеко.
Отто перевернул страницу газеты.
— Вам нечего беспокоиться, Квартеро. Если фюрер взялся за это дело… У него жесткая хватка. Когда Муссолини в девятнадцатом году создал первую в мире фашистскую организацию, разве это был настоящий фашизм? Но идею он дал, конечно, отличную. «Фашио ди комбатиментом»… фашио — пучок, связка! — Отто с удовольствием произносил эти слова. — Союз против мирового большевизма. Но только фюрер вдохнул настоящую жизнь в идею фашизма. Я вам говорю, потому что знаю: у него стальной напор. Вы еще не то увидите…
Отто многозначительно поднял палец вверх. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой.
