На КП полка, в наш «тоннель», Федоренко ворвался возбужденный, шумливо-радостный.
Я пошел с ним.
Когда вошли, Скрыпник шагал по комнате, качая свою руку, как незасыпающего ребенка. Обнялись. Поздравил его с возвращением.
— А теперь рассказывай.
— Долго рассказывать, товарищ командир.
— Ничего. Рассказывай долго.
— Сколько ж это дней тому было? — спросил Скрыпник, вспоминая.
— Шесть, — подсказал Федоренко.
— Ну вот, вылетели мы, — начал Иван. — Федоренко с Бессолицыным чуть впереди, мы с Фонаревым позади, а между нами три девятки Ил-2, которых прикрывали.
— Это ясно, я докладывал, — поторопил его Федоренко.
— В общем, когда нас уже возле станции Мги атаковало шесть «мессеров», я понял, что попались асы. И все же одного, как-то получилось, сразу снял. Вижу, Костина пара тоже связана боем, а Фонарева оттеснили от меня. Как ни пытался подойти к нему, — не получалось. Сбили Фонарева. Сразу загорелся, я видел. И тут удар в правую руку, стала она бесчувственной. Ну, повел я машину левой, а какая уж тут маневренность…
— Одной рукой не налетаешь, — вздохнул Федоренко.
— Совсем обнаглели «мессеры». Один выскочил сбоку вперед, я чудом каким-то левой рукой успел и машину довернуть, и на гашетку нажать. И сбил! А тут очередь по мне с хвоста, по двигателю. Тяну к своим, и — спасибо зенитчикам: над линией фронта сбили они фашиста… Выбрал я поляну и направил туда — мотор уже не тянул. Плюхнулся в снег. Выбрался, смотрю: самолет пополам развалился. А мне ничего. Рука только…
В этом месте рассказа Скрыпник стал приподниматься, глаза жадно тянулись куда-то за наши спины. В дверях стояла Таня. Стояла, будто натолкнулась на преграду, но вся сияющая, счастливая.
— Садись, Таня.
Мы устроились по двое на койках, друг против друга:
— А что с рукой? — напомнил Костя.
— Гляжу: полная крага крови. Стащил перчатку и вылилась кровь ручьем.
Таня испуганно закусила губу. Костя подал ей знак: спокойно, мол, все уже позади.
— «Мессеры» не улетели. На снегу я — прекрасная цель. И стали они парой пикировать на меня. Бежать? Но снега по пояс. Бросился под двигатель, и тут они начали палить — только звон стоит. Ушли. И с противоположной стороны пикируют. Прячусь под другой бок мотора. Добили бы они, но как раз наша шестерка появилась…
— Та, что выслали на помощь, — уточнил Костя.
— Содрал еле-еле с себя нательную рубаху и наложил жгут. Переночевал в кабине. Про жгут забыл, что его долго держать нельзя. Рука вовсе омертвела, Утром выдрал из-за бронеспинки НЗ и пошел. Тяжело нести — взял только шоколад. Куда идти? Решил на канонаду. Прикинул, что до передовой ближе, выйду. А в тыл если — по этим лесам можно год петлять. Два дня шел. Представляете, по такому снегу? К вечеру набрел на лесную дорогу, сел на пень — буду ждать. Чувствую, могу сознание потерять. Откушу шоколада, снега глотну, и все жду. Глубокой ночью слышу песню. Наши? Немцы? Не понять, и не понять откуда. А может, мерещится уже? Жду. Вдруг лошадь в упряжке, сани а ночь лунная. Оказалось — наши.
Скрыпник рассказывал, стал я замечать, уже в жару. Хотел было остановить его, но он, видимо, устав, сам заторопился:
— Завезли меня в медсанбат, там посмотрели: руку ампутировать! Взмолился: «Что хотите, только оставьте руку. Нужна драться». Заговорили, засоветовались, вызвали полковника. Попробую, говорит. Сделали операцию. Ну а потом — в санитарный поезд, оттуда я и сбежал. Вот и все.
— Молодец, что сбежал, — поощрил Федоренко. — Вот так оторвешься, а потом попробуй в свой полк вернись.
— Нет, только в свой, — тряхнул головой Скрыпник. — Он ведь родным тебе становится, твой полк.
В тот же день врач полка доложил: Скрыпника нужно в тыл.
И все-таки вернется он в свой полк. И будет сражаться до победы. И увезет потом в свою Полтаву сибирячку Таню. Будет у них два сына, и оба тоже свяжут свою жизнь с авиацией…
На КП я засиделся допоздна. Отвлек дежурный: — Вас какой-то пехотный старший лейтенант спрашивает.
Вошел он, высокий, подтянутый. Замялся. Странно как-то…
Кашлянул. Снял шапку, начал перебирать в руках. Все это длится мгновения, но очень выразительно.
— Одним словом, — сказал старшин лейтенант, — диверсант я.
Чего угодно можно было ожидать, только не этого.
— Диверсант? — переспросил я, обескураженный.
— Вообще-то, старший лейтенант, из 2-й ударной армии. Попал в июне прошлого года в плен. Стали немцы вербовать на это дело. Подумал: вот путь, по которому можно вернуться. Пусть тюрьма, пусть даже расстрел, но чтоб вернуться к своим…
Он сильно волновался. Надо было поговорить с ним подробнее. Дежурному приказал разыскать капитана Козюка.
— Вы один?
— Еще четверо. Выбросили с самолетов По-2. Немцы так и оставили наши опознавательные знаки…
— Откуда у них По-2?
— Наши когда-то ошибочно сели.
Припомнился тот давний случай. Группа По-2 должна была доставить грузы в окруженную 2-ю ударною армию и взять раненых. Ведущий заблудился над лесами и приземлил группу на похожую поляну, но там были фашисты…
— Давно вы здесь?
— Десять дней.
— Десять дней, а только сейчас явились.
— Нельзя было, мог провалиться.
— Что же делает эта группа?
