— Не надо вам, Григорий Пантелеевич, лететь. Сейчас там очень сложно.
Несколько тяжеловатый подбородок и острый внимательный взгляд придают его лицу строгое выражение. Но стоит только появиться улыбке — и лицо сразу становится молодым, почти юношеским, даже озорным.
— Вот видишь, — мгновенно реагирует он на мои слова, реагирует почти с радостью, словно я попался, — сам говоришь: сложно, значит, тем более командир должен быть там.
Он медленно, неспешно надевал меховую куртку, которую возил с собой в машине.
— Кроме того, — продолжал — сам должен понимать: нельзя командовать только с КП. Хорошо это, если летчики будут думать: командир дивизии не участвует в боях, трусит, что ли?
— Вы — дважды Герой, кто так подумает?
— Ладно-ладно, дифирамбы потом… Уже направляясь к самолету, повернулся, опять улыбаясь и щуря веселые глаза.
— Да, вот что. Вечером приеду вручать награды, У тебя сегодня много будет именинников. Как самодеятельность — подготовили новую программу? Пусть будет праздник как праздник…
Появляется над нами эскадрилья из соседнего полка.
— Кузнецов точно по часам. Давай и мы, — скомандовал Кравченко.
Он выруливает, машина идет на взлет. Поднимаю и я свою шестерку.
Группы расходятся. Теперь слышу комдива только по радио.
— Я — ноль первый, — это он. — Смотреть внимательнее.
За воздушной обстановкой следят с командных пунктов — полка, дивизии, корпуса. Если прямой видимости происходящего нет, КП «видят» по радиодокладам. Поэтому время от времени старшие групп или летчики, действующие самостоятельно, докладывают о себе.
— Я — ноль первый. Подходим… Эфир пока спокоен.
— Я — тридцать первый. У нас чисто. Это мой доклад.
— Я — одиннадцатый, — доклад командира одного из наших полков. Атакуем «юнкерсов».
Солнце слепит. Кажется, все, что оно накопило за зиму, излучает сегодня.
— Я — ноль первый. Видим группу бомбардировщиков. Атакуем.
У нас пока только синь неба да солнце.
Накануне партизаны и разведчики сообщили о предстоящем массированном налете фашистской авиации. Стараемся встречать врага на подступах.
Вижу вдали точки, они приближаются, увеличиваются, уже различимо, что это бомбардировщики под прикрытием истребителей.
— Я — тридцать первый. «Юнкерсы» и «мессершмитты». Идем на сближение.
Эфир густеет звуками. Доклады все отрывистее, все чаще срываются в короткий крик.
— Я — ноль первый. Преследую восемьдесят восьмого!
— Никитин, куда ты девался?
— Леша, отверни! Отверни, Леша!
— Я — Федоренко. Нас зажали. Мы не справимся.
— Я — тридцать первый. Пушкин, помоги ему! Ну и Славгородский! Влез в самую гущу бомбардировщиков…
— Я — ноль первый. Появились фашистские истребители…
— Держись, Костя!
— Десятый, у тебя на хвосте «фоккер»! — Голос выпаливает это с пулеметной скоростью, отчаянным надрывным криком.
— Получай, гад!
Сквозь близкие и громкие звуки доносятся отдаленные:
— Двойка, возьмите на себя верхних…
— Не дай, не дай ему уйти!..
— Командир, берегись!..
Ухо выхватывает из этого хаоса по-прежнему ровный, спокойный голос Кравченко:
— Я — ноль первый. Ранен. Машина плохо слушается. Через какое-то время:
— Я — ноль первый. Прыгаю…
Комдива сбили! Но жив он, жив, и все будет хорошо, ведь над своими прыгнул.
Передаю на свой КП, чтобы нас сменили, — горючее на исходе.
Садимся. Бензозаправщики, оружейники хлопочут возле самолетов.
Приземляется Як-3. Подрулил. Это командир корпуса.
— Подбили комдива, — говорю. — Прыгнул он.
— Знаю…
Но в это время от штабной рации кричат:
— Командир дивизии погиб!
— Не может быть! — Я ничего не понимаю. — Сам слышал, что он прыгает.
Генерал Благовещенский берет микрофон.
— Как — погиб?
— Он, товарищ генерал, дотянул до своего КП. Машина сорвалась, не могла держаться. Он выпрыгнул, мы видели. Но парашют не раскрылся…
Командир корпуса улетел. Во второй половине дня вызвал меня к телефону.
— Как настроение?
— Неважное. Все переживают. Ожидали вечером… Знаете, как его любили!
— Знаю… А погиб ваш командир, как, может быть, никто не погибал. Осколок перебил вытяжной тросик его парашюта. Дернул кольцо — а впустую.
На другом конце телефона какое-то мгновение молча г.
— Вот что. Ожидается новая волна налетов. На заходе солнца. Подготовься. Команду получишь.
Приняв от меня трубку, чтобы перенести ее на аппарат, стоящий на дальнем конце стола, майор Островский повторил:
— На заходе солнца… «Юнкерсы» могут летать до глубокой темноты.
— Верно. А поэтому заготовьте побольше ракет. Может, в самом деле понадобятся при посадке.
Когда команда поступила, группа сразу же поднялась в воздух. На земле договорились: шестеро атакуют, а двое — в группе прикрытия.
В наушниках:
— Будьте внимательны!
И точно, на горизонте, где солнце легло на лес, красное зарево запятналось точками. Я стал считать. Восемнадцать! Может, и больше, может, за ними приближались другие, но считать уже некогда — первые перестраивались для пикирования.
Только ведущий клюнул носом вниз, чтобы разогнать свое многотонное тело для бешеной атаки по пехоте, я ему наперерез — он тут же вспыхнул.
Второго срезал Майоров. Третьего — Соболев.
— Как в учебнике, — не выдержал Соболев.
