В этот же день, совершенно некстати, в дом Достоевских приехала сестра, В.М. Иванова, которая хотела уговорить Федора Михайловича отказаться в пользу сестер от его части наследства после смерти тетки А.Ф. Куманиной. Разговор перерос в спор, несмотря на то что А.Г. Достоевская пыталась остановить его, объясняя, что Ф.М. Достоевский нездоров. Когда наконец В.М. Иванова ушла, у Федора Михайловича снова хлынула кровь. Срочно послали за доктором. Врач, приехав, провел перкуссию (простукивание. –
27 января день прошел спокойно – кровотечения не повторялись. Достоевский даже просмотрел экземпляр «Дневника писателя», присланный из типографии. Он выйдет в продажу в день его похорон. Состояние Достоевского описал А.С. Суворин[189]: «То он ждет смерти, быстрой и близкой, делает распоряжения, беспокоится о судьбе семьи, то живет, мыслит, мечтает о будущих работах, говорит о том, как вырастут дети, как он их воспитает…» Вечером приехал профессор Д.И. Кошлаков. Он сообщил, что состояние больного существенно улучшилось, и поэтому можно рассчитывать на то, что через неделю Ф.М. Достоевский встанет с постели, а через две – поправится.
Последняя ночь тоже была тихой. У Анны Григорьевны возникла надежда на благополучное разрешение ситуации. Проснувшись в комнате мужа рано утром, она увидела, что Достоевский смотрит на нее. Она поинтересовалась, как он себя чувствует. На что он ответил: «Знаешь, Аня, я уже часа три как не сплю и все думаю, и только теперь сознал ясно, что я сегодня умру». Еще он признался, что всегда любил ее и никогда никакой женщины не было в его мыслях, кроме нее. А.Г. Достоевская начала успокаивать его, но он был абсолютно спокоен. «По умиротворенному лицу было ясно видно, что мысль о смерти не покидает его и что переход в иной мир ему не страшен»[190]. Он попросил жену дать ему Евангелие, и книга открылась на третьей главе от Матфея, строки гласили: «Иоанн же удерживал его и говорил: “Мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне”. Но Иисус сказал ему в ответ: “Не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду”». Федор Михайлович сказал ей: «Ты слышишь – “не удерживай” – значит, я умру».
Новость о том, что Федор Михайлович Достоевский тяжело заболел, распространилась в газетах в тот момент, когда жить ему осталось всего несколько часов. Город заволновался. «Приходили узнавать о здоровье знакомые и незнакомые, приносили сочувственные письма, присылались телеграммы. К больному запрещено было кого-либо допускать, а я только на две-три минуты выходила, чтоб сообщить о положении здоровья». Достоевский из последних сил продиктовал Анне Григорьевне бюллетень о своем состоянии: «26-го в легких лопнула артерия и залила наконец легкие. После 1-го припадка последовал другой, уже вечером, с чрезвычайной потерей крови и задушением. С четверть часа Федор Михайлович был в полном убеждении, что умрет; его исповедовали и причастили. Мало-помалу дыхание поправилось, кровь унялась. Но так как порванная жилка не зажила, то кровотечение может начаться опять. И тогда, конечно, вероятна смерть. Теперь же он в полной памяти и силах, но боится, что опять лопнет артерия». Это был последний текст великого писателя. Достоевский в который раз позвал детей, поговорил с ними, попрощался, и распорядился передать свое Евангелие сыну Федору. «Дети, не забывайте никогда того, что только что слышали здесь. Храните беззаветную веру в Господа и никогда не отчаивайтесь в Его прощении. Я очень люблю вас, но моя любовь – ничто в сравнении с бесконечною любовью Господа ко всем людям, созданным Им». До печального финала оставалось два часа…
Началось очень сильное кровотечение. Достоевский впал в беспамятство. Именно в это время пришел Б.М. Маркевич[191] узнать, как самочувствие больного. Он написал: «Во глубине неказистой, мрачной комнаты, его кабинете, лежал он, одетый, на диване с закинутой на подушку головой. Свет лампы или свеч, не помню, стоявших подле на столике, падал плашмя на белые, как лист бумаги, лоб и щеки и несмытое темно-красное пятно крови на его подбородке. Он не “хрипел”, как выразилась его дочь, но дыхание каким-то слабым свистом прорывалось из его горла сквозь судорожно раскрывшиеся губы. Веки были прижмурены как бы таким же механически-судорожным процессом пораженного организма».
