В восемь часов тридцать восемь минут 28 января 1881 года сердце Федора Михайловича остановилось. «Доктор нагнулся к нему (Достоевскому. –
«Умер не только писатель, умер учитель, умер благородный человек»[193]. «…скончался Достоевский! Страшная потеря! Незаменимая!»[194]
На другой день после кончины писателя дом посетил знаменитый художник И.Н. Крамской. Он хотел нарисовать портрет усопшего и выполнил это очень талантливо. Как выразилась А.Г. Достоевская – «На этом портрете Федор Михайлович кажется не умершим, а лишь заснувшим, почти с улыбающимся и просветленным лицом, как бы узнавшим не ведомую никому тайну загробной жизни». В «Историческом вестнике» писали: «…В несколько часов написал карандашом и тушью портрет, одно из лучших своих произведений. Сходство этого портрета поразительное». На А.Ф. Кони лицо умершего тоже произвело неизгладимое впечатление: «Какое лицо! Его нельзя забыть… Хотелось сказать окружающим:
1 февраля 1881 года состоялись похороны Федора Михайловича Достоевского. Его похоронили в Александро-Невской лавре и за счет нее. Государь выделил пенсию Анне Григорьевне в 2000 рублей в год. В.С. Соловьев подчеркивал, что «подобного никогда не бывало – ведь Достоевский нигде не служил и был прощеным каторжником!» С ним прощались и члены императорской фамилии, и министры, и духовенство, и молодежь. «Биржевая газета» писала: «На этих похоронах присутствовало никак не менее 100 000 человек». Горе людей, понимавших, что потеряли гениального человека и писателя, было искренним и всеобщим. Н.Н. Страхов[196] вспоминал: «Похороны Достоевского представляли явление, которое всех поразило. Такого огромного стечения народа не могли ожидать даже самые горячие поклонники писателя. Можно смело сказать, что до того времени никогда еще не бывало на Руси таких похорон…» Весь Невский проспект был заполнен народом.
Митрополит Петербургский рассказывал: «Вечером я отправился в церковь, чтобы поклониться праху Достоевского. Монахи задержали меня у дверей и сказали, что в церкви, которую я считал пустой, полно людей. Сверху я наблюдал за студентами, не видимый ими. Они молились, стоя на коленях, с плачем и рыданиями. Монахи хотели читать у гроба псалмы, но студенты взяли у них псалтырь и по очереди читали псалмы. Никогда я еще не слышал подобного чтения псалмов… Какой же магической силой обладал Достоевский, чтобы так вновь обратить их к Богу?» В погребальной процессии насчитывалось 67 венков, пели 15 хоров певчих. Что самое удивительное, все это организовалось спонтанно, по факту смерти, без всякой подготовки, что говорит о глубокой любви людей к писателю. Над открытой могилой писателя читались речи и стихи, посвященные памяти Ф.М. Достоевского. Гроб был закрыт венками до верхней части склепа.
А.С. Суворин писал настолько точно, отражая всеобщее настроение, настолько эмоционально, что без его строк не обойтись: «Все это кончено. Уста смолкли навек, горячее сердце перестало биться. Похороны его, вынос его тела – общественное событие, невиданное еще торжество русского таланта и русской мысли, всенародно и свободно признанных за русским писателем. Зрелища более величавого, более умилительного еще никогда не видал ни Петербург и никакой другой русский город. Ничья вдова, ничьи дети не имели еще такого великого утешения – свою скорбь смягчить таким выражением общественной признательности к близкому им человеку, свою жизнь наполнить воспоминанием о незабвенном дне, хотя он был днем вечной разлуки. Это были не похороны, не торжество смерти, а торжество жизни, ее воскресение». Очевидцы говорили, что Достоевский «кажется как живой, с полным спокойствием в лице, как в лучшие минуты жизни»[197]. Он выполнил свою основную задачу в жизни и ушел из нее с искренней верой.
Я хотела бы закончить эту главу несколько наивными, далеко не профессиональными строками из стихотворения г-жи Барт, слушательницы Бестужевских курсов:
