Сын Анны Фёдоровны Красоткиной, 14-летний мальчик, вождь ребят-школьников. Отец его был губернским секретарём (мелким чиновником 12-го класса) и умер вскоре после рождения сына. Молодая вдова всю свою нерастраченную любовь обратила на сына и чуть не превратила его в «маменькиного сыночка». «Но мальчик сумел отстоять себя. Был он смелый мальчишка, “ужасно сильный”, как пронеслась и скоро утвердилась молва о нём в классе, был ловок, характера упорного, духа дерзкого и предприимчивого. Учился он хорошо, и шла даже молва, что он и из арифметики и из всемирной истории собьёт самого учителя Дарданелова. Но мальчик хоть и смотрел на всех свысока, вздёрнув носик, но товарищем был хорошим и не превозносился. Уважение школьников принимал как должное, но держал себя дружелюбно. Главное, знал меру, умел при случае сдержать себя самого, а в отношениях к начальству никогда не переступал некоторой последней и заветной черты, за которою уже проступок не может быть терпим, обращаясь в беспорядок, бунт и в беззаконие. И однако он очень, очень не прочь был пошалить при всяком удобном случае, пошалить как самый последний мальчишка, и не столько пошалить, сколько что-нибудь намудрить, начудесить, задать “экстрафеферу”, шику, порисоваться. Главное, был очень самолюбив. Даже свою маму сумел поставить к себе в отношения подчинённые, действуя на неё почти деспотически. Она и подчинилась, о, давно уже подчинилась, и лишь не могла ни за что перенести одной только мысли, что мальчик её “мало любит”. Ей беспрерывно казалось, что Коля к ней “бесчувствен”, и бывали случаи, что она, обливаясь истерическими слезами, начинала упрекать его в холодности. Мальчик этого не любил, и чем более требовали от него сердечных излияний, тем как бы нарочно становился неподатливее. Но происходило это у него не нарочно, а невольно, — таков уж был характер. Мать ошибалась: маму свою он очень любил, а не любил только “телячьих нежностей”, как выражался он на своем школьническом языке. После отца остался шкап, в котором хранилось несколько книг; Коля любил читать и про себя прочёл уже некоторые из них. Мать этим не смущалась и только дивилась иногда, как это мальчик вместо того, чтоб идти играть, простаивает у шкапа по целым часам над какою-нибудь книжкой. И таким образом Коля прочёл кое-что, чего бы ему нельзя ещё было давать читать в его возрасте. Впрочем в последнее время, хоть мальчик и не любил переходить в своих шалостях известной черты, но начались шалости, испугавшие мать не на шутку, — правда, не безнравственные какие-нибудь, зато отчаянные, головорезные…»
Об одной такой «головорезной» шалости рассказано Повествователем подробно: Коля на спор пролежал между рельсам под промчавшимся поездом. Его чуть за это не исключили из школы, но заступничество учителя Дарданелова (который, к слову, был «женихом» его матери) спасло его. Многое в характере Коли проясняется в сцене знакомства его с Алексеем Фёдоровичем Карамазовым и здесь же дан его портрет: «Коля с важною миной в лице прислонился к забору и стал ожидать появления Алёши. Да, с ним ему давно уже хотелось встретиться. Он много наслышался о нём от мальчиков, но до сих пор всегда наружно выказывал презрительно равнодушный вид, когда ему о нём говорили, даже “критиковал” Алёшу, выслушивая то, что о нём ему передавали. Но про себя очень, очень хотел познакомиться: что-то было во всех выслушанных им рассказах об Алёше симпатическое и влекущее. Таким образом, теперешняя минута была важная; во-первых, надо было себя в грязь лицом не ударить, показать независимость: “А то подумает, что мне тринадцать лет, и примет меня за такого же мальчишку, как и эти. И что ему эти мальчишки? Спрошу его, когда сойдусь. Скверно однако же то, что я такого маленького роста: Тузиков моложе меня, а на полголовы выше. Лицо у меня, впрочем, умное; я не хорош, я знаю, что я мерзок лицом, но лицо умное. Тоже надо не очень высказываться, а то сразу-то с объятиями, он и подумает… Тьфу какая будет мерзость, если подумает!..”
