Достоевский. Энциклопедия полностью

Но Евангелие играло значимую роль не только в творчестве, но и в жизни, судьбе самого писателя. В «Дневнике писателя» за 1873 г. («Одна из современных фальшей») он вспоминал: «Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого детства…» А в главе «Старые люди» того же ДП вспоминал о встрече с жёнами декабристов (Н. Д. Фонвизиной, П. Е. Анненковой и др.) в Тобольске в январе 1850 г., когда его и С. Ф. Дурова везли на каторгу: «Они благословили нас в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием — единственная книга, позволенная в остроге. Четыре года пролежала она под моей подушкой в каторге. Я читал её иногда и читал другим. По ней выучил читать одного каторжного…» С этим «сибирским» Евангелием Достоевский не расставался уже до конца жизни (в прямом смысле слова!), сверяя по ней судьбу. По воспоминаниям А. Г. Достоевской, в ночь на 26 января 1881 г., когда муж её по обыкновению работал, у него внезапно хлынула горлом кровь. Врачам удалось остановить кровотечение и дело пошло явно на поправку, по крайней мере, 27 января был поставлен утешительный диагноз: артерия в лёгком подживает, через неделю можно будет встать. Как вдруг…

«Проснулась я около семи утра и увидела, что муж смотрит в мою сторону.

— Ну, как ты себя чувствуешь, дорогой мой? — спросила я, наклонившись к нему.

— Знаешь, Аня, — сказал Фёдор Михайлович полушёпотом, — я уже часа три как не сплю и всё думаю, и только теперь сознал ясно, что я сегодня умру.

— Голубчик мой, зачем ты это думаешь? — говорила я в страшном беспокойстве, — ведь тебе теперь лучше, кровь больше не идёт, очевидно, образовалась “пробка”, как говорил Кошлаков [доктор]. Ради Бога, не мучай себя сомнениями, ты будешь ещё жить, уверяю тебя!

— Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие!

Это Евангелие было подарено Фёдору Михайловичу в Тобольске (когда он ехал на каторгу) женами декабристов <…> Впоследствии она всегда лежала у мужа на виду на его письменном столе, и он часто, задумав или сомневаясь в чём-либо, открывал наудачу это Евангелие и прочитывал то, что стояло на первой странице (левой, от читавшего). И теперь Фёдор Михайлович пожелал проверить свои сомнения по Евангелию. Он сам открыл святую книгу и просил прочесть.

Открылось Евангелие от Матфея. Гл. III, ст. II: “Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить великую правду”.

— Ты слышишь — “не удерживай” — значит, я умру, — сказал муж и закрыл книгу…» [Достоевская, с. 396–397]

К этой сцене раскрытия и чтения пророчества-приговора из Евангелия Анна Григорьевна сделала впоследствии сноску-примечание, где объяснила, что слово-выражение «не удерживай» стояло в издании Евангелия начала века, а в более поздних изданиях (в том числе и в нынешних) оно заменено на выражение «оставь теперь». Вероятно, слегка напутала уже сама Анна Григорьевна с нумерацией, ибо означенный «предсказательный текст» содержится не во 2-м, а в двух стихах третьей главы Евангелия от Матфея — 14-м и 15-м.

(1817—?)

Арестант Омского острога. Прибыл туда 14 июля 1847 г. (на 2,5 года ранее Достоевского) из Сибирского линейного батальона на 6 лет (плюс 1500 ударов шпицрутенами) за кражу лошадей, неоднократные побеги и «ложно принятое на себя смертоубийство». Уже в остроге за драку с арестантом Лопатиным получил ещё 100 ударов розгами. В «Записках из Мёртвого дома» выведен как Гаврилка.

Во 2-й пол. XIX в. в русской журналистике и литературе широко обсуждался так называемый еврейский вопрос — о месте и роли евреев в мире, в том числе и в России. Достоевский не сразу вступил в эту полемику, хотя со временем вопрос этот стал одним из «капитальных» в его публицистике и письмах. В художественном же творчестве, среди его героев, как это ни странно, нет евреев. Вспоминается разве что «жидок» Лямшин, мелкий «бес» в «Бесах», да Исай Фомич Бумштейн в «Записках из Мёртвого дома» — «жидок», который напомнил Достоевскому гоголевского жидка Янкеля (и, очевидно, напомнил также о собственном драматургическом замысле юности — «Жид Янкель»). И ещё в художественных произведениях Достоевского нередко встречается слово «жид» и производные от него (что было естественным для всей русской литературы XIX в.) да кое-где можно встретить, так сказать, попутные замечания, реплики в сторону о евреях. Так, в «Преступлении и наказании» Свидригайлов за несколько минут до самоубийства встречает солдата-еврея, на лице которого «виднелась та вековечная брюзгливая скорбь, которая так кисло отпечаталась на всех без исключения лицах еврейского племени».