Петербургская акушерка, покончившая жизнь самоубийством. Достоевский посвятил её 2-ю гл. майского выпуска ДП за 1876 г. Начал Достоевский эту главу глубокими обобщениями: «Рутина наша, и богатая и бедная, любит ни об чем не думать и просто, не задумываясь, развратничать, пока силы есть и не скучно. Люди получше рутины “обособляются” в кучки и делают вид, что чему-то верят, но, кажется, насильно и сами себя тешат. Есть и особые люди, взявшие за формулу: “Чем хуже, тем лучше” и разрабатывающие эту формулу. Есть, наконец, и парадоксалисты, иногда очень честные, но, большею частью, довольно бездарные; те, особенно если честны, кончают беспрерывными самоубийствами. И право, самоубийства у нас до того в последнее время усилились, что никто уж и не говорит об них. Русская земля как будто потеряла силу держать на себе людей…» И далее следовала история Писаревой, у которой, вроде бы, не было видимых причин для лишения себя жизни — молодая девушка, имела работу, не нуждалась… Но, как признаётся она в предсмертном письме, она — устала: «Где же лучше отдохнёшь, как не в могиле?..» И Достоевский верит-соглашается, он даже, как специалист, анализирует стиль её письма и подтверждает, что только человек, смертельно уставший и торопящийся из-за этого как можно скорее прекратить жить, может в нетерпении написать «Не забудьте стащить с меня новую рубашку» вместо «снять рубашку» и «Я не хочу, чтобы надо мной выли» вместо «плакали»… Достоевский больше чем кто-либо другой знал, как в стиле, в слове проявляется характер человека и его душевное состояние в момент письма. Даже тому, что «уставшую» Писареву почему-то занимали перед смертью денежные вопросы, кому и как раздать-оставить крошечную сумму из своего портмоне, писатель-психолог дал своё объяснение: «Эта важность, приданная деньгам, есть, может быть, последний отзыв главного предрассудка всей жизни “о камнях, обращённых в хлебы”… Достоевский горько обобщал: в этом проявилась «руководящее убеждение» многих несчастных, убеждённых, что счастье человека зависит в основном от его обеспеченности, от презренных денег. А к финалу главы писатель поднял тон своих рассуждений до невероятно высокой, проповеднической, почти патетической ноты: «Милые, добрые, честные (всё это есть у вас!), куда же это вы уходите, отчего вам так мила стала эта тёмная, глухая могила? Смотрите, на небе яркое весеннее солнце, распустились деревья, а вы устали не живши <…> Да правда ли, что русская земля перестает на себе держать русских людей?..»
Автор «Подростка» никак не мог, не хотел примириться с мыслью, что именно несчастная Писарева — «герой нашего времени». И он уже в этой же главе как бы противопоставляет ей, её пессимистической усталости — «живую жизнь», кормилиц сиротского дома, простых необразованных молодых баб, которые не просто вскармливают малышей-сирот, но и возвращают-дарят им материнскую любовь. А в следующей подглавке «Дневника», посвящённой «женскому вопросу», он высказывает пожелание: «Дай Бог тоже русской женщине менее “уставать”, менее разочаровываться, как “устала”, наприм<ер>, Писарева…» Вскоре, в июньском выпуске ДП, автор нашёл и живой пример-противопоставление — девушку (Софью Лурье), которая решила добровольно отправиться на войну в Сербию медсестрой: «Тут — готовящийся ей урок живой жизни, тут предстоящее расширение её мысли и взгляда, тут будущее воспоминание на всю жизнь о чем-то дорогом и прекрасном, в чем она участвовала и что заставит её дорожить жизнию, а не устать от неё — не живши, как устала несчастная самоубийца Писарева…»
