В этих письмах, не имеющих по своему мизантропической, всеотвергающей тональности аналогов в богатом эпистолярии русских путешественников, иногда встречаются, конечно, и проблески добродушного умиления по отношению к немцам и даже евреям.
Все-таки хозяева эти <немцы> довольно деликатные люди, как я вижу больше и больше. Под окнами стучат меньше, а дети хозяев 4-х и 3-х лет, девочка и мальчик, полюбили меня и приносят мне цветов.
Товарищи — всё немцы <в поезде, идущем в Берлин>, народ превежливый и преласковый, всё купцы, всё об деньгах и о процентах, и не понимаю только, чем я им показался, но все просто ухаживали за мной и относились ко мне почти с почтением. Они-то и дали мне поспать, выдвинув для меня подушки вагона и проч. <…> Но и в русских, и в немецких вагонах — всё только об гешефтах и процентах, да об цене на предметы, на товары, об веселой матерьяльной жизни с камелиями и с офицерами — и только. Ни образования, ни высших каких-нибудь интересов — ничего! Я решительно не понимаю, кто теперь может что-нибудь читать и почему «Дневник писателя» еще имеет несколько тысяч покупщиков? Но все-таки эти немцы народ деликатный и ласковый, если не выведут из терпения, конечно, когда нельзя не обругать их.
Когда пересели на немецкую дорогу, рекомендовался мне один жидок, доктор из Петербурга, лет 50 (<…> служил а Максимилиановской лечебнице, едет в Висбаден от ревматизма) — очень меня развлекал дорогою и служил мне переводчиком с немцами[399]. Но особенно заботился об нас один колоссального росту пожилой немец, укладывал меня спать и оберегал от мошенничества кельнеров на станциях. А мошенники невообразимые и на станциях, и в Берлине <…>. Кормили в Германии на станциях нестерпимо гадко, цены же возросли против нашего времени 8 лет назад втрое.
А. Г. Достоевской. 10(22).06.1875. Эмс; 7(19).07.1876. Берлин; 22.07(03.08).1879. Берлин.
Один из критиков Достоевского, как русского «всечеловека», отмечает, что писателю, который декларировал, что Европу он, мол-де, «всегда считал своим вторым отечеством»[400],
