в русском народе нет предвзятой ненависти к еврею, а есть, может быть, несимпатия к нему, особенно по местам и даже, может быть, очень сильная <в остроге при тяжелейших условиях бытования эта
Бросается в глаза, что и в сугубо «примерительной» четвертой статье «Но да здравствует братство!» Достоевский представляет еще одну мрачную contra-фантазию, что ему «приходит тут же на ум»:
ну что если пошатнется каким-нибудь образом и от чего-нибудь наша сельская община, ограждающая нашего бедного коренника-мужика от стольких зол, — ну что если тут же к этому освобожденному мужику, столь неопытному, столь не умеющему сдержать себя от соблазна и которого именно опекала доселе община, — нахлынет всем кагалом еврей — да что тут: тут мигом конец его: всё имущество его, вся сила его перейдет назавтра же во власть еврея, и наступит такая пора, с которой не только не могла бы сравняться пора крепостничества, но даже татарщина [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 86].
Достаточно спорным — в свете рассмотренных нами в Гл. III народных представлений «о жидах» и погромной волны, прокатившейся по России в 1881–1882 гг., выглядит утверждение Достоевского о повсеместном дружелюбии русского народа по отношению к евреям. Не вдаваясь в подробности этой щепетильной темы, приведем здесь один пример из сокровищницы русского критического реализма того времени — рассказ И. С. Тургенева «Конец Чертопханова» (1872) в «Записках охотника», где его главный герой спасает «жида Лейбу» из рук мужиков, которые бьют его ни за что ни про что, просто как еврея, за то, что «Христа распял»:
