…И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому некрасиво.
— Да в чем дело-то?
— Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилет-него возраста. Во флот, что ли, набирают — не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за сто; офицер, что сдавал, говорил: «Беда да и только, треть осталась на дороге» (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, — прибавил он.
— Повальные болезни, что ли? — спросил я, потрясенный до внутренности.
— Нет, не то, чтоб повальные, а так, мрут, как мухи; жиденок, знаете, эдакой чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять месить грязь да есть сухари — опять чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет да и в Могилев. И скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?
Я молчал [ГЕРЦЕН (II). Ч. 1. С. 223].
Весьма примечательно, что Достоевский, пристально следивший за всеми новинками, появляющимися на русской литературной сцене, игнорирует мемуары Виктора Никитина «Многострадальные» (1871) [НИКИТИН] и книгу Г. Богрова — «Записки еврея» (1871), повествующие тяжелой доле евреев-солдат в русской армии[470].
Рассказывая о наблюдавшейся им в остроге исключительной терпимости русских сидельцев в отношениях с их товарищами по несчастью евреями, Достоевский тут же сообщает, что последние, напротив, «выражали гадливость и брезгливость к русскому». В обоих случаях он использует один и тот же прием — озвучивание собственных фантазий[471]. Ссылаясь на одну такую не раз якобы посещавшую его фантазию, писатель задается риторическим вопросом:
ну что, если б это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов — ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им сравняться с собою в правах? Дали бы им молиться среди них свободно? Не обратили ли бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали ли бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю?
Хотя вопрос задан в форме сослагательного наклонения и не содержит ответа, читатель «Дневника», знающий библейскую историю[472], понимает, что покладистым, мягкосердным русским под властью жестоковыйных [473] евреев несдобровать. Однако это не более чем предположение автора, хотя, несмотря на название второй главы «Pro и Contra», и — безальтернативное (sic!). В заключение этой главы Достоевский считает нужным еще раз бросить камень в еврейский огород, заявив, что:
