Достоевский in love полностью

Каждый день они возвращались возложить цветы к белому мраморному кресту. Через несколько дней безутешного, бездонного горя их посетила соседская служанка с просьбой перестать плакать так громко.

Женева принесла Достоевским, к которым теперь присоединилась мать Анны, невообразимую горечь, и они переехали так далеко, как только могли себе позволить, – на другую оконечность озера. На пароходе Федор пересказал Анне всю историю своей жизни, теперь как последовательность проклятий: мрачная, одинокая юность после смерти любимой матери; жестокие насмешки литературного круга, который он считал дружеским; каторга в Сибири; несчастливый, бездетный брак с Марией; и теперь, сказал он, судьба забрала «это великое и единственное человеческое счастье иметь родное дитя»[429].

Веве был одним из самых живописных мест в мире, и жизнь там была дешевой. В этом маленьком городке делать было нечего, кроме как горевать на протяжении всего несчастного лета. Все разговоры возвращались к Соне. За все их проживание там Федор не улыбнулся ни разу. Несмотря на горе, единственным способом покинуть Швейцарию было продолжить писать книгу. Майков написал ему, что первую часть нашел слишком фантастичной и не верил в героев, но Федор был в таких глубоких долгах, что только и оставалось продолжать. В любом случае он получил несколько других писем – восхищенных, поэтому оставалась надежда на то, что все сложится само собой.

Они ходили гулять вместе с Анной, но однажды Федор отправился в горы один. Внизу простиралось озеро, а вокруг, куда ни глянь, тянулся горизонт, светлый и бесконечный. Я долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию[430]. Он распростер руки в бесконечную холодную синеву. Он стоял, впитывая солнце, радугу в водопаде, снег, сверкающий на вершине гор, – и чувствовал себя лишним, полностью от них отделенным. У всего было свое место, вплоть до последней травинки. У всего, кроме него. Ужасно вдруг захотелось уехать сейчас же и даже ни с кем не простившись. Я предчувствовал, что если только останусь здесь хоть еще на несколько дней, то непременно втянусь в этот мир безвозвратно, и этот же мир и выпадет мне впредь на долю. Но я не рассуждал и десяти минут и тотчас решил, что бежать «невозможно», что это будет почти малодушие. В таких мыслях воротился я домой и вряд ли и четверть часа гулял. Я был вполне несчастен в эту минуту[431].

Отчасти сложности с финансами Федора заключались в необходимости содержать многочисленных родственников. Куда бы он ни отправился, он будто тащил за собой на санях Эмилию, Пашу и остальных. По совету матери Анны и даже обычно сдержанного Майкова он решил, что не может продолжать раздавать другим свои последние копейки. Паше исполнилось двадцать один, и ему придется избавиться от фантазии жить полным бездельником, будто это было делом чести[432]. Сперва пасынок работал в адресном столе, затем в архиве Царства Польского, но ни на одной из своих должностей долго не продержался. И ни он, ни Эмилия даже не собрались поздравить Федора с рождением Сони, пока она была жива. Мне кажется, что не только никто из них не пожалеет об моем дитяти, но даже, может быть, будет напротив, и одна мысль об этом озлобляет меня. Чем виновато это бедное создание перед ними? Пусть они ненавидят меня, пусть смеются надо мной и над моей любовью – мне всё равно[433]. Мысли о смерти не покидали его надолго, и он написал завещание, без малейших разночтений передававшее все права на его труды Анне. Но все же он не собирался полностью бросать на произвол судьбы сына своей покойной жены, как и вдову брата. Я иногда его вижу во сне: он принимает участие в моих делах, мы очень заинтересованы, а между тем я ведь вполне, во всё продолжение сна, знаю и помню, что брат мой помер и схоронен[434].