В шесть лет Эйдан впервые увидел омег вблизи. Отец поехал к дантисту, и Эйдану, которого не с кем было оставить, пришлось полчаса просидеть в холле местной клиники. Своей очереди там ждали двое омег. Они были в положенных им по закону тёмно-красных одеяниях, мешковатых и шуршащих, и хотя Эйдан сидел прямо напротив, он всё равно не мог разглядеть лиц, скрытых низко нависавшими капюшонами. Взгляды посетителей и персонала клиники пробегали по омегам быстро и деланно равнодушно. Рассматривать чужих супругов считалось неприличным, пусть они и были наглухо замурованы в прочных стенах красной ткани. Омеги почти всё время молчали и один только раз обменялись парой коротких фраз настолько тихо, что невозможно было ничего разобрать. Эйдан вспомнил, что его умерший отец вёл себя так же, будто стараясь стать незаметным и несуществующим в собственном доме.
Эйдан решил, что ему повезло, что он не омега — тогда он считал себя бетой.
Правду он узнал вскоре после того, как ему исполнилось десять. Они с отцом отправились на осмотр резервной вышки связи, выехав из дома рано утром, до жары. Когда Глен завершил дела, они достали из сумки заготовленные дома сэндвичи и спрятались в тень под большим навесом, сооружённым для защиты трансформаторов от прямых солнечных лучей. Под ним было не сильно прохладнее, но хотя бы солнце не пекло. Эйдан не любил задерживаться тут надолго: трансформаторы и охладительная система сильно гудели, и этот гул вызывал странный зуд в кончиках пальцев, как будто ими можно было пощупать звуковые волны.
— Эйдан, ты должен знать кое-что, — сказал вдруг Глен, и мальчик заинтересованно повернулся к нему. — Это тайна, ты не должен никому рассказывать. Обещаешь?
— Обещаю, — с радостным любопытством закивал Эйдан. Глаза так и горели предвкушением.
— Я… Мы скрыли от тебя одну вещь, — отец нервно крутил крышечку на бутылке с водой. — Мы решили, что так будет лучше. — Он снова сделал паузу и, не глядя на сына, добавил быстро, словно что-то незначащее: — Ты не бета, Эйдан. Ты омега.
Мальчик ничего не говорил, смотрел непонимающими глазами, только рот по-детски беспомощно приоткрылся, и маленькая обветренная нижняя губа задрожала.
— Никому нельзя об этом говорить. Ты понимаешь, да? — сказал Глен.
Эйдан кивнул и порывисто прижался к отцу, обхватил его руками за шею и уткнулся лицом в жёсткую ткань спецодежды.
— Они заберут меня, да?
— Заберут, если узнают, — жёсткая ладонь отца погладила его короткие как у беты или альфы волосы. — Я не хочу тебя отдавать, малыш… Ты единственное, что осталось у меня от него. Для альфы не может быть ничего дороже на свете, чем ребёнок от пары.
— Пап… — только и сумел всхлипнуть Эйдан.
— Прости, — сказал ему на ухо Глен. — Ты вырос, и так просто скрываться не получится, поэтому ты должен знать…
Отец посчитал его достаточно взрослым, чтобы суметь сохранить тайну, но Эйдану и проболтаться-то было некому. Они уже несколько лет жили на дамбе вдвоём, не принимая гостей и выезжая за продуктами, лекарствами и прочими необходимыми вещами в город не чаще, чем раз в месяц. Отец не сумел завести там друзей. Он был знаком с несколькими продавцами из магазинов, почтальоном, врачом и мистером Перри. Перри много чем занимался, в том числе скупал местные сувениры. Глен привозил ему каменные статуэтки, плетёные коврики, украшения, посуду и прочие вещи, изготовленные индейцами-валапай из резервации неподалёку от дамбы. Они сами с жителями города не общались и к ним не выходили. Глен и Эйдан были исключением: через них они передавали то, что хотели продать, а на вырученные деньги Глен покупал им бензин и топливные элементы, патроны, кое-какую еду и медикаменты.
Индейцы в резервациях всегда сохраняли собственные законы, не платили налогов и не подчинялись местной полиции, но после того, как вышел закон об омегах, они окончательно перестали контактировать с белыми людьми. Боялись, что их омег тоже начнут забирать в распределительные центры. Эйдан слышал, что в других штатах такие попытки были, но ничем хорошим не кончились, и коренных американцев было решено оставить в покое. По крайней мере, на время. Да и стоило ли поднимать шум ради сотни омег: вряд ли по всем резервациям на западе набралось бы больше. Впрочем, валапай говорили, что в резервации иногда сбегали омеги из городов… Не именно к ним — эти никого к себе не принимали, опасались, что беглецы приведут за собой полицию, — к другим племенам, в Монтане, Оклахоме, Дакотах.
