Кедарнат колебался, соглашаться ли, а Хареш видел это по его лицу. Техническая смекалка Хареша, его знание обувного производства и предприимчивость произвели на Кедарната большое впечатление, и он хотел предложить ему сотрудничество. Возможно, думал он, «Кожевенно-обувная компания Каунпора» заинтересуется покупкой обуви непосредственно у него. Ведь порой случалось, что компании, подобные «КОКК», получали небольшие заказы из обувных магазинов, скажем, на пять тысяч пар обуви определенного типа, и полагали нецелесообразным переоснащать для этого собственную фабрику. В таком случае, если бы Кедарнат мог гарантировать, что обувь от местных сапожников Брахмпура по качеству не уступает стандартам «КОКК», ее отправка в Канпур была бы выгодна и для него, и для работодателей Хареша.
Однако дни были тревожные, все находились в затруднительном финансовом положении, и Хареш мог получить не самые благоприятные впечатления о надежности или эффективности обувной торговли в Брахмпуре.
Но доброта Хареша к его сыну и уважительное отношение к матери его сына склонило чашу весов.
– Хорошо, пойдем, – сказал он. – Но рынок действительно открывается позже, ближе к вечеру, даже на том уровне, до которого его уменьшила забастовка. «Обувной рынок Брахмпура», где у меня есть прилавок, открывается в шесть. Но пока что у меня предложение. Я покажу тебе несколько мест, где собственно создается обувь. Для тебя это будут совсем иные условия производства, чем те, что ты мог видеть в Англии или на своем заводе в Канпуре.
Хареш охотно согласился. Когда они спускались по лестнице, на них сквозь слои решетки падал солнечный свет. Хареш подумал, насколько похож этот дом на дом его приемного отца в Нил-Дарвазе. Пусть он, конечно, и намного меньше.
На углу, где переулок выходил в чуть более широкую и более людную улочку, продавали пан.
– Простой или сладкий? – спросил Кедарнат.
– Обычный, с табаком.
Следующие пять минут, пока они шли вместе, Хареш не говорил ни слова, потому что он держал во рту пан, не глотая. Позже он выплюнет его в небольшую сливную канаву, проходящую вдоль улочки. Но пока, приятно опьяненный табаком, окруженный суетой, криками, болтовней и разноголосой перекличкой велосипедных звонков, коровьих колокольчиков и колокола из храма Радхакришны, он снова припомнил переулок возле дома своего приемного отца в Старом Дели, куда его привезли после смерти родителей.
Что до Кедарната, он тоже мало говорил, хотя дело было не в пане. Он вел этого молодого человека в шелковой рубашке в один из беднейших кварталов города, где сапожники-джатавы жили и работали в условиях ужасающего убожества, и все гадал, как тот отреагирует. Он думал о своем собственном внезапном падении от богатства в Лахоре до фактической нищеты в 1947 году, о безопасности, которую он с таким трудом отвоевал для Вины и Бхаскара в последние несколько лет, о проблемах нынешней забастовки и о новых угрозах, которые она могла на них навлечь. О том, что в его сыне была какая-то особая, гениальная искра, в которую он верил, безоговорочно верил. Он мечтал отправить его в такую школу, как Дун[188], а потом, возможно, даже в Оксфорд или в Кембридж. Но времена были тяжелыми, и получит ли Бхаскар особое образование, которого заслуживает, сможет ли Вина не бросать музыку, которой она так жаждет, сумеют ли они и дальше позволить себе скромную квартплату – все эти вопросы терзали его и прибавляли седины на висках.
Но это всё признаки любви, думал он, и бессмысленно спрашивать себя, обменяет ли он нетронутые сединой волосы на своей голове на жену и ребенка.
Они вышли в переулок пошире, а затем на жаркую, пыльную улицу, неподалеку от возвышенности Чоука. Одну из двух великих достопримечательностей этого многолюдного места представляло собой огромное розовое трехэтажное здание. Это был котвали – городской полицейский участок, крупнейший в Пурва-Прадеш. Другим ориентиром, в сотне ярдов от него, была красивая и строгая мечеть Аламгири, построенная по приказу падишаха Аурангзеба[189] в самом центре города, на руинах великого храма.
