Во время войны Арун слушал речи Черчилля по радио и приговаривал, совсем как англичане: «Старый добрый Винни!» Черчилль всегда открыто ненавидел индийцев и с презрением отзывался о Ганди – куда более великом человеке, чем он сам. Варун не испытывал к английскому правителю ничего, кроме сильнейшей безотчетной ненависти.
– Переоденься уже, сколько можно ходить в мятой паджаме! Через час придут Бэзил Кокс с женой. Не хочу, чтобы они приняли меня за хозяина третьесортной дхармашалы[265].
– Ладно, надену что-нибудь почище, – угрюмо ответил ему Варун.
– Не «что-нибудь»! Оденься прилично, – рявкнул Арун.
– «Прилично»! – тихо передразнил младший брат.
– Что ты сказал? – медленно и грозно прорычал старший.
– Ничего!
– Прошу вас, не ссорьтесь, – запричитала госпожа Рупа Мера. – Пожалейте мои нервы!
– А ты не лезь, ма, – грубо осадил ее Арун и показал пальцем на дверь в каморку Варуна – скорее чулан, чем спальню. – Марш отсюда! Сейчас же переоденься.
– Я как раз собирался, – ответил Варун, пятясь к двери.
– Чертов дурак, – проворчал Арун себе под нос и тут же с нежностью обратился к Лате: – Ну а с тобой что случилось, почему нос повесила?
Лата улыбнулась:
– Все хорошо, Арун-бхай. Пожалуй, я пойду готовиться к приходу гостей.
Арун тоже отправился переодеваться, а минут за пятнадцать до прихода Бэзила Кокса с женой вышел в гостиную и обнаружил, что все, кроме Варуна, уже готовы. Минакши выплыла из кухни, где следила за последними приготовлениями. Стол, украшенный безупречными цветочными композициями, был накрыт на семь персон и сверкал лучшей посудой, приборами и бокалами. Отменные закуски, виски, херес и кампари уже ждали гостей, а Апарну уложили спать.
– Где он?! – спросил Арун у своей жены, матери и сестры.
– Пока не выходил. Наверное, у себя в комнате отсиживается, – ответила госпожа Рупа Мера. – Ты бы на него не кричал, сынок.
– Пусть учится вести себя прилично в приличном доме! Здесь не место для дхоти, пусть одевается подобающе!
Несколько минут спустя в гостиную вышел Варун – в чистой курте-паджаме, не драной, зато без одной пуговицы. Он принял ванну и сделал вид, что побрился. Сам он считал, что выглядит вполне презентабельно.
Арун так не считал. Его лицо побагровело. Варун это заметил и, конечно, обмер от страха, но втайне остался очень доволен собой.
От ярости Арун даже потерял дар речи, а через несколько секунд взорвался:
– Ах ты, сволочь! Идиот! Хочешь всех нас опозорить?!
Варун несмело поглядел на брата.
– Что позорного в индийской одежде? – спросил он. – Разве я не могу одеваться, как хочу? Ма, Лата и бхабхиджи надели сари, а не европейские платья. Почему я должен подражать белым даже в собственном доме? Не по душе мне это.
– А мне плевать, что тебе по душе, а что нет! В моем доме ты делаешь так, как я сказал, – и точка. Быстро надевай рубашку и галстук, не то… не то…
– Не то что, Арун-бхай? – спросил Варун, бросая вызов брату и наслаждаясь его яростью. – Не разрешишь мне отужинать с твоим Колином Боксом? Что ж, пожалуйста, – я куда охотнее сяду за стол со своими друзьями, чем буду унижаться перед этим бокс-валлой и его бокс-валли.
– Минакши, вели Ханифу убрать один прибор, – сказал Арун.
Та замерла в нерешительности.
– Ты меня слышала? – угрожающим тоном спросил ее муж.
Минакши встала и выполнила его приказ.
– А ну вон! – проорал Арун. – Убирайся и ужинай со своими дружками-шамшистами! И чтобы ноги твоей тут не было до конца вечера. Имей в виду, я с таким поведением мириться не стану. Если ты живешь в моем доме – будь добр соблюдать мои правила.
Варун вопросительно и с надеждой взглянул на мать.
– Милый, сделай как он сказал, прошу тебя. Ты такой красавчик в рубашке и брюках! К тому же на твоей курте не хватает одной пуговицы. Иностранцы этого не поймут. Мистер Кокс – начальник Аруна, мы должны произвести на него хорошее впечатление.
– Да какое впечатление он может произвести! – топнул ногой Арун. – Как его ни одень, все равно дурак дураком. Чего доброго, еще начнет задирать Бэзила Кокса – с него станется, ты же знаешь, ма. Ну все, выключай фонтаны. Видишь, ты всем испортил настроение, дурачина! – вновь обратился Арун к младшему брату.
Но того уже и след простыл.
Хотя Арун скорее исходил ядом, нежели излучал спокойствие, он взял себя в руки, одарил всех присутствующих храброй ободряющей улыбкой и даже приобнял маму за плечи. Минакши подумалось, что теперь рассадка получится более симметричной, но мужчин станет еще меньше, чем женщин. Впрочем, ничего страшного: других-то гостей не будет, только Бэзил Кокс и его жена.
Они прибыли точно к назначенному времени, и Минакши тут же завела с гостями светскую беседу, перемежая комментарии о погоде («Такая жара, такая невыносимая духота стоит в последние дни, но что поделать, это Калькутта…») мелодичным смехом. Она попросила принести ей хересу и стала задумчиво его потягивать. Подали сигареты: она, Арун и Бэзил Кокс закурили.
