– О-о-очень смешно-о-о, – сказала или, скорее, пропела Каколи, чье имя недвусмысленно указывало на певческий талант[267].
– Пора тебе прятаться в своей комнате, Амит, – сказала Минакши. – Заляг на диван с Джейн Остин, а мы тебя позовем, когда начнется ужин. Нет, лучше пришлем еду наверх – так тебе не придется отбиваться от поклонниц.
– Он у нас чудак, – сообщила Каколи Лате. – Джейн Остин – единственная женщина в его жизни.
– Зато половина калькуттского бхадралока[268] мечтает выдать за него дочерей, – добавила Минакши. – Они считают, что у него есть мозги.
Каколи принялась сочинять на ходу:
Минакши добавила:
Каколи, хихикнув, продолжала:
– Как ты им это позволяешь? – удивленно спросила Лата Амита.
– Сочинять глупые стишата? – уточнил Амит.
– Дразнить тебя!
– Я на такие пустяки не обижаюсь. Мне все их насмешки – как гусиная вода.
Лата молча подивилась его словам, а Каколи сказала:
– Это он включил Бисваса.
– Бисваса? – не поняла Лата.
– Ну да. Бисвас-бабу́ – старый помощник нашего отца. Заходит к нам пару раз в неделю и дает всем советы, как надо жить. Например, Минакши он советовал не выходить за твоего брата, – сказала Каколи.
На самом деле роман Минакши с Аруном и их поспешная женитьба встретили куда более обширное и глубокое сопротивление в семье Чаттерджи. Родители Минакши не одобряли, что она выходит замуж за человека не их круга. Арун Мера не был ни брахмо[269], ни брамином, ни даже бенгальцем. Семья его терпела финансовые трудности. Надо отдать Чаттерджи должное: последнее обстоятельство не имело для них большого значения, хотя сами они никогда не знали недостатка в средствах. Беспокоило их лишь то, что любимая дочь не сможет окружить себя благами, к которым привыкла с рождения. Впрочем, заваливать молодоженов подарками они не стали. Пусть Арун и достопочтенный господин Чаттерджи пока не достигли полного взаимопонимания, последний догадался, что зятю это не понравится.
– А при чем тут гусиная вода? – спросила Лата, находя семью Минакши одновременно забавной и странной.
– Да просто Бисвас-бабу́ так говорит по-английски, с ошибками. Не очень хорошо с твоей стороны, Амит, шутить про членов семьи – чужие не понимают наших шуток.
– Лата нам не чужая, – сказал Амит. – По крайней мере, мне не хочется так думать. Вообще-то, мы все очень любим Бисваса, а он любит нас. Он был секретарем еще моего деда.
– Но секретарем Амита ему не быть, к глубочайшему его сожалению, – сказала Минакши. – Кстати, Бисвас-бабу́ расстроился даже сильнее папочки, что Амит не стал членом адвокатской палаты.
– Я все равно могу открыть свою практику, если хочу. В Калькутте для этого достаточно иметь диплом.
– Да, но в библиотеку палаты тебе путь заказан.
– И что? – сказал Амит. – Невелика беда. И вообще я с удовольствием выпускал бы какой-нибудь литературный журнальчик, сочинял стишки да писал романы до глубокой старости. Выпьешь что-нибудь? Хересу?
– Я с удовольствием, – сказала Каколи.
– Ты и сама себе нальешь, Куку. Я предлагаю Лате.
– Да ну тебя! – Каколи взглянула на светло-голубое хлопковое сари Латы с красивой вышивкой по краю. – Знаешь, тебе гораздо больше идет розовый.
Лата сказала:
– Пожалуй, херес я пить не рискну. Нельзя ли… А, ладно! Чуть-чуть хереса, пожалуйста.
Амит подошел к стойке и с улыбкой попросил бармена:
– Нальешь мне два бокала хереса?
– Сухой, полусладкий или сладкий, господин? – уточнил Тапан.
Тапан был самым юным членом семьи, которого все обожали, носили на руках и порой даже угощали глоточком хереса. Сегодня он помогал в баре.
– Один сладкий и один сухой, будь любезен, – ответил Амит. – Где Дипанкар?
– Кажется, у себя, дада, – ответил Тапан. – Позвать его?
– Нет-нет, сегодня ты тут за главного, – сказал Амит, гладя брата по плечу. – У тебя отлично получается. Пойду узнаю, чем он занят.
