– Вот сейчас в саду пела птица – ку-куууу-ку! Ку-кууу-ку! Выше и выше. Это, разумеется, не кукушка, а мне куда приятнее было бы услышать кукушку. Все вокруг ставит меня в тупик. И я не могу привыкнуть к местным деньгам – лакхи, кроры, анны, пайсы… Черт ногу сломит. Постоянно перевожу все в наши единицы. Наверное, когда-нибудь привыкну.
Судя по его лицу, он не очень-то в это верил. Двенадцать пенсов – шиллинг, двадцать шиллингов – фунт. Это бесконечно понятней и логичней, чем четыре пайсы – анна, шестнадцать анн – рупия.
– Поет, между прочим, кукушка, – заметил Джок Маккей. – Индийская ястребиная кукушка, ее еще жар-птицей называют, потому что от ее криков может начаться лихорадка… вы не знали? Это поразительно, но я даже скучаю по ее крику, когда в отпуск еду домой. Пение птиц меня не раздражает, а вот индийская музыка… какое-то сплошное завывание… Знаете, что больше всего меня обескуражило, когда я впервые сюда приехал – двадцать лет назад – и увидел всех этих красивых элегантных женщин? – Джок Маккей весело и доверительно кивнул в сторону гостиной. – Как их трахать, в сари-то?
Бэзил Кокс вздрогнул, и его бокал упал в клумбу. Джок Маккей тихо прыснул.
– И что, – с легкой досадой спросил Бэзил Кокс, – разобрались?
– Век живи – век учись, – загадочно и уклончиво ответил ему коллега. – А в целом страна чудесная, – продолжал вещать он. – Под конец британского владычества они так увлеклись истреблением друг друга, что про нас как-то забыли. Повезло. – Он сделал глоток виски.
– Ну да, ненависти к англичанам у индийцев нет – даже наоборот, как ни странно, – помолчав, сказал Бэзил Кокс. – А все-таки мне интересно, что о нас думают люди вроде Чаттерджи… В конце концов, мы по-прежнему всем заправляем в Калькутте. Я про бизнес, разумеется.
– О, я бы на вашем месте не волновался. Что думают или не думают люди – кому какая разница? Вот лошади – другое дело, – сказал Джок Маккей. – Интересно, о чем думают лошади?
– На днях – точнее, вчера – мы ходили в гости к их зятю, Аруну Мере. Он у нас работает – да вы его знаете, конечно. И вот посреди ужина в дом вваливается его младший брат, пьяный в дым. Поет во всю глотку, и разит от него какой-то жуткой огненной водой, шимшам или что-то в этом роде. Я и подумать не мог, что у Аруна такой брат. Да еще ходит в мятой пижаме!
– Согласен, очень странно, – кивнул Джок Маккей. – Знавал я одного чиновника ИГС… Индиец, но вполне пукка[282]. Так вот он, выйдя на пенсию, отринул мирские блага, стал садху, и больше его никто не видел. Причем он был семьянин – жена, дети и так далее.
– Правда?
– Правда. Чудесный народ, да-да: ушлые лизоблюды, интриганы, хвастуны, всезнайки, выскочки, прихлебатели, рвачи, лихачи, харкуны… В моем списке раньше было еще несколько пунктов, но я их позабыл.
– Вам, смотрю, не по душе эта страна, – заметил Бэзил Кокс.
– Напротив! Я даже подумываю переехать сюда на пенсии. Не пора ли нам в дом? Вы, смотрю, без напитка остались.
– До тридцати лет – чтобы никаких мыслей о серьезном! – наставлял юного Тапана упитанный господин Кохли, умудрившись на несколько минут вырваться из лап жены.
Он держал в руке стакан и походил на большого, встревоженного, унылого медведя, который пытается куда-то спешить, но получается все равно медленно. Он оперся на барную стойку, и его огромная лысина – френологическое чудо – сверкнула в свете люстры; произнеся одно из своих излюбленных мудрых изречений, он наполовину смежил тяжелые веки и слегка приоткрыл маленький рот.
– Ну все, малыш-сахиб, – твердо сказал Тапану старый слуга Бахадур. – Мемсахиб велела вам немедленно ложиться спать.
Тапан засмеялся.
– Передай маме, что я подумаю об этом после тридцати, – отмахнулся он от Бахадура.
– Люди обычно застревают в семнадцатилетнем возрасте, – продолжал господин Кохли. – Потом нам всю жизнь кажется, что нам семнадцать и жизнь прекрасна, даже если в семнадцать жилось не так уж хорошо. Впрочем, у тебя еще все впереди. Сколько тебе лет?
– Тринадцать… почти.
– Хорошо. Вот в этом возрасте и оставайся, мой тебе совет, – предложил господин Кохли.
– Серьезно? – Тапан заметно погрустнел. – Хотите сказать, лучше уже не будет?
– Ой, да ты не принимай мои слова всерьез. – Господин Кохли глотнул виски. – С другой стороны… К моим словам можешь относиться серьезнее, чем к тому, что говорят остальные взрослые.
– А ну-ка быстро в кровать, Тапан, – скомандовала подошедшая к ним госпожа Чаттерджи. – Что это ты такое сказал Бахадуру? Я тебе запрещу оставаться с гостями допоздна, если будешь так себя вести. Все, налей господину Кохли выпить и живо спать.
