– Мне не приходило в голову – это просто не пришло мне в голову, – но ты тоже об этом не задумывалась? С таким именем… хотя все известные мне Кабиры – индусы: Кабир Бхандаре, Кабир Сондхи…
– Мне это тоже в голову не приходило, – сказала Лата. – Спасибо, Малу, – добавила она, использовав ту форму имени Малати, которой иногда ее называла, любя. – Спасибо за… ну…
– Мне очень жаль, Лата. Бедняжка ты моя.
– Нет. Увидимся, когда ты вернешься.
– Прочитай П. Г. Вудхауза или парочку, – посоветовала Малати на прощание. – Пока.
– Пока, – сказала Лата, бережно кладя трубку.
Она вернулась к столу, но не смогла есть. Госпожа Рупа Мера немедленно попыталась выяснить, в чем дело. Савита решила промолчать. Пран смотрел на нее озадаченно.
– Ничего особенного, – сказала Лата, глядя на встревоженное лицо матери.
После ужина она пошла в спальню. У нее не было сил разговаривать с семьей или слушать по радио последние новости. Она легла лицом вниз и заливалась слезами так тихо, как только могла, повторяя его имя с любовью и гневным упреком.
Малати не нужно было объяснять ей, что это невозможно. Лата и сама хорошо это знала. Она знала свою мать и могла представить глубокую боль и ужас, которые та испытает, если услышит, что ее дочь встречалась с юношей-мусульманином. Ее встревожила бы встреча с любым юношей, но с таким – нет, это для нее было бы слишком постыдным, слишком болезненным. Лата уже слышала голос госпожи Рупы Меры: «Что я сделала не так в прошлой жизни? Чем я это заслужила?» И видела въяве материнские слезы ужаса оттого, что любимую дочь придется отдать безымянным «таким». Ее старость омрачится, и она уже никогда не сможет утешиться.
Лата лежала на кровати. Светало. Ее мать закончила две главы «Гиты», которые она читала вслух каждый день на рассвете. «Гита» призывала к отрешенности, безмятежной мудрости, равнодушию к плодам деяний. Но этот урок госпожа Рупа Мера никогда не усвоит, просто не сможет усвоить. Он не соответствовал ее темпераменту, сколько бы она его ни декламировала. В тот день, когда она научится быть отрешенной, безмятежной и спокойной, она перестанет быть собой.
Лата знала, что мать беспокоится о ней. Но возможно, она списала невыносимые страдания Латы в последующие несколько дней на тревогу из-за результатов экзаменов.
Если бы только Малати была здесь, говорила себе Лата.
Если бы только она не встретила его вообще. Если бы только их руки не соприкоснулись.
«Если бы только, если бы только я могла перестать вести себя как дура!» – говорила себе Лата. Малати всегда утверждала, что это мальчишки ведут себя в любви как идиоты, вздыхают в своих комнатах в общежитиях и барахтаются в «шеллиподобной» патоке из газелей.
До новой встречи с Кабиром оставалась целая неделя. Если бы она знала, как с ним связаться до этого, то еще сильнее терзалась бы от нерешительности. Она вспомнила вчерашний смех у дома господина Навроджи, и злые слезы снова навернулись на глаза. Она подошла к книжной полке Прана и взяла первый попавшийся томик П. Г. Вудхауза. Он назывался «Перелетные свиньи». Малати, несмотря на свое легкомыслие, знала, что прописать в таких случаях.
– С тобой все хорошо? – спросила Савита.
– Да, – ответила Лата. – Он толкался прошлой ночью?
– Вроде нет. Во всяком случае, я не просыпалась.
– Вот пускай бы мужчины их и вынашивали, – сказала Лата без причины. – Я пойду прогуляюсь у реки.
Лата правильно предположила, что Савита не сможет присоединиться к ней на прогулке по крутой тропе, ведущей от кампуса к песчаному берегу.
Она сменила шлепанцы на сандалии, что облегчало ходьбу. Когда она спустилась по глинистому склону, почти по грязевому обрыву, к берегу Ганги, то заметила стаю обезьян, прыгающих по паре баньянов[163], – это были два дерева, которые сплелись ветвями и корнями в одно. Маленькая, измазанная оранжевой краской статуя божества была зажата между их стволами.
Обычно обезьяны радовались ее приходу – она приносила им фрукты и орехи (когда об этом вспоминала). Сегодня она забыла, и они дали ей знать о своем недовольстве. Две самые маленькие просительно тянули ее за локоть, а один из более крупных, свирепый самец, раздраженно оскалился, но издалека.
