Солдат схватил пустую фляжку и побежал по тропинке вниз, а Черкезов вылез из кабины и начал прохаживаться, стараясь успокоить разыгравшееся воображение. Прошло минут десять. «Что-то задерживается парень. Выкинет какую-нибудь цыганскую штучку. Бахчи рядом с родником», — начал нервничать старшина, возвратись на свое место в машине. Внимание его привлекла красная кнопочка на дверце ящичка для перчаток. Он нажал на нее, крышка открылась, а там целая пачка писем, аккуратно перевязанных. Черкезов вздрогнул, хотел закрыть крышку, но непреодолимое любопытство тянуло к этим письмам. Оглянувшись, он взял пачку — письма к Райко. И все подписаны почерком Сании. Значит, ошибки не было. Печать на конвертах — софийская, почерк — Сании, ее буква «С». Ему стало жарко. Он быстро положил на место пачку и захлопнул дверцу. Совесть не позволила ему заглянуть хоть в один конверт, чтобы узнать, о чем пишет дочь и как далеко зашли их отношения с Райко.
Он еще несколько раз протягивал руку к красной кнопочке, но рука не слушалась, возвращалась на колено. Искушение взять письма и по одному прочитать их не проходило… Ведь они написаны рукой его любимой дочери! Он имеет право, должен Сделать это! Она — его чадо! Восемнадцать лет дрожал над ней, растил! И вдруг на этом пути появляется цыган Райко!
Со злостью сжимал Черкезов свои тяжелые кулаки, казалось, готов был на все… Но потом мелькнула ободряющая мысль: «Да они еще дети! Такая мальчишеская любовь, как роса, — с утра до полудня». Старшина устало откинулся на спинку сиденья.
К машине подходил Райко с двумя дынями. Фляга, которую он повесил на ремень, тянула в сторону. Старшина выскочил из кабины:
— Ты что натворил? Ходил воровать дыни, ремень отвис до колен, на солдата не похож! За кражу дынь, народного имущества, и за компрометацию имени болгарского солдата — месяц неувольнения из расположения части. А дыни сейчас отнеси на бахчу! — кричал ему Черкезов, едва сдерживаясь.
В этот момент донесся голос охранника:
— Эй, начальство! Не ругай парня, я ему дал дыни. Солдат ведь тоже живой человек, пусть покушает!
— Оставь их в кювете! Поехали! — зло сказал старшина, влезая в кабину.
Старый ЗИЛ взревел и рванулся вперед.
— Выпросил их, меня не проведешь. Я тебя насквозь вижу, не можешь, чтобы не цыганить! — бурчал старшина, барабаня пальцами по крышке ящичка, в котором лежали письма его дочери Сании.
Все, что угодно, простил бы ему старшина, но только не это!
До Сливена ехали молча, в душе ругали друг друга на чем свет стоит, а сказать не решались.
Когда грузовик, подняв облака пыли, остановился в квартале, Райко, собравшись с духом, заговорил:
— Заскочим ко мне домой, товарищ старшина! Больше года не виделся со своими…
— Смотри за дорогой! — оборвал его Черкезов. — Отпуск получишь, когда станешь солдатом!
Около трех часов Черкезов считал куртки, брюки, шинели, головные уборы, а рабочие грузили их в машину. Когда он подписал документы и вышел со склада, увидел, что толпа цыган, цыганок и цыганят окружила Райко: обнимали, дружески хлопали по спине и плечам, с любопытством рассматривали. Черкезов вспылил, всех разогнал и отругал Райко. Угасла радость в глазах солдата, стиснул зубы, обиженный сел в кабину. Перед старшиной предстал щупленький смуглый мужичок, протянул Райко старый, обшарпанный футляр со скрипкой и почтительно заговорил:
— Товарищ начальник, я его отец… Если мы что-то нарушили, прости его! Приятно было нам взглянуть на нашего воина. Со всего квартала собрались…
Черкезов понял, что ошибся. Молча пожал руку отцу Райко и захлопнул кабину. Обиделся Райко на старшину, что тот разогнал его родственников. Злился и молчал. Черкезов опять думал о письмах, его злость переходила в боль. В своих отцовских мечтах он видел дочь большой артисткой, среди культурных людей, а она с кем связалась! Виноватым чувствовал себя, что не разрешил Райко повидаться с родителями. Такого не случалось, чтобы Черкезов не разрешил своему солдату встретиться с матерью и отцом. Немало людей со всех уголков Болгарии собралось в его доме, когда в дни принятия новобранцами военной присяги поселиться в гостинице было невозможно. Верно, в строгости держит он своих подчиненных, но любит их и бережет. А сейчас… не пустил солдата на порог родного дома. Это от злости, от обиды за Санию, из-за ее любви к Райко. А в чем, собственно, виноваты молодые? Пришло их время любить и радоваться друг другу. И никто не спросит, не придет к нему за советом, не захочет его согласия… Так было во все времена. О таких делах, как правило, отцы и матери узнают последними. Ведь двадцать лет назад и с ним было так же. Когда его Софка приглянулась ему, ее отец на коне гнался за ними, чтобы отобрать и вернуть в дом. А что получил? Ветер в поле! Разве влюбленных настигнешь!
«Стареешь, Через, стареешь», — думал старшина.
К вечеру возвратились в казарму. Солдаты быстро разгрузили машину, и Райко поставил ее в гараж.
— Заходи в помещение! — позвал его старшина. — О наказании забудь! Ребята просят сыграть.
