В новых условиях Славеев был уже ее фельдфебелем, а урядником. Звание изменилось, но сам он, сколько ни пытался переломить себя, остался прежним. Единственным утешением стала для него корчма Кирима — Рашко садился там за один и тот же столик у прилавка, пил мастику и, когда «доходил до кондиции», принимался долго рассказывать о каком-то художнике, который рисовал портрет его жены, а потом и вовсе переселился к ним, и она в него влюбилась. Этот рассказ Славеев обычно начинал угрозами, а заканчивал печальной фракийской песней:
Чуть только Рашко начинал свой рассказ о художнике, люди в корчме окружали его плотным кольцом: знали, что скоро последуют песни. А пел он чертовски хорошо: голос был сильный, звучный, каждое слово растягивая, весь отдаваясь пению. И в глазах слушателей нередко стояли слезы. Командир раза два наказывал Рашко за то, что являлся в строй нетрезвым, но тому, сколько ни зарекался, не хватало воли расстаться с корчмой.
Как-то вечером Славеев, снова подвыпив, вернулся домой и уже собирался лечь спать, когда услышал стук в дверь. Открыв, удивился, увидев женщину. Откинув чадру, она улыбнулась, и он узнал молодую вдову, которая несколько раз являлась к нему на службу и говорила, что хотела бы устроиться работать в подразделении. Время было позднее, село уже спало, и Славеев не осмелился — неудобно ему было — пригласить ее войти. Он сказал, чтобы завтра она пришла к командиру: тот, мол, сам даст ей ответ. Однако Айша, не слушая, вошла в прихожую и, лукаво смеясь, попросила, чтобы Славеев самолично рассказал ей, какая у нее будет работа, если ее все-таки возьмут. Удивленный дерзостью молодой женщины, Рашко быстро закрыл дверь. Попросил гостью сесть и, суетясь, поставил на стол бутылку мастики и две рюмки. Потом нарезал свежего сыру, немного колбасы, сел и, прежде чем угощать, посмотрел ей в глаза — он был почему-то уверен, что женщина не выпьет и глотка. Вопреки его ожиданиям Айша заявила, что аллах не велит отказывать доброму хозяину, и сама наполнила обе рюмки. Потом произнесла тост за гостеприимство. Рашко выпил до дна и, снова наполнив рюмки, предложил выпить за смелых женщин из Красново, которые скоро порвут с религиозным фанатизмом и сбросят наконец чадру. Гостья выпила до дна и эту рюмку, глаза ее блестели. Только сейчас Славеев начал объяснять, в чем будет состоять ее работа: стирать, перешивать одежду. Рассказал, сколько денег она будет получать, какой ей паек полагается. Айша слушала, не сводя с него взгляда, пила и слушала. За выпивкой разговор катился гладко. Почувствовав, что становится жарко, она сняла свой пестрый платок и перекинула на грудь косу — густую, толстую. Впервые Рашко видел так близко ее лицо, большие глаза, нежную шею. Сначала он старался не особенно задерживаться взглядом на ее зеленой блузке, но гостья расстегнула верхнюю пуговку и, распахнув воротник, стала обмахиваться платком. Рашко, уставившись на ее белую грудь, прекратил разговоры о работе, да и Айша уже не слушала.
— Вы сказали, что мы сбросим это? — спросила она вдруг и стала расстегивать блузку.
Айша не была красавицей — таких, как она, мужчины не слишком замечают, — но Славеев не сводил с нее глаз. Бросив чадру на постель, гостья снова подняла рюмку. Славеев снял куртку, повесил ее на гвоздь за дверью и, вернувшись, затянул было любимую свою песню «Скоро ты меня, любимая, полюбила…». Начал тихонечко, придвигая свой стул все ближе к Айше, но тут она, дунув на лампу, загасила ее. Песня оборвалась…
Сквозь тонкую занавеску в открытое окно лились нежные песни сверчков, но Айша и Славеев их не слышали. Не слышали они, как перемахнул через ограду конь, тихого его ржания, не уловили легкого скрипа двери и шагов вошедшего в комнату высокого человека в ватнике. Тот остановился посреди комнаты, направив автомат на постель. Яркий луч карманного фонарика осветил два голых тела. Славеев приподнялся на локте, замерев под дулом автомата. Айша не испугалась, даже не вздрогнула — лишь вытянулась на постели, прикрыв глаза ладонями.
Держа оружие направленным на Славеева, Караосман вытащил из кобуры, висевшей на стене, его пистолет. Подошел к столу, глотнул из бутылки. Нахмурившись, знаком показал им, чтобы одевались.
Славеев никогда прежде не видел Караосмана, хотя участвовал во всех операциях по его задержанию. И сейчас тоже не видел лица бандита, но громадная фигура произвела на него впечатление: как ни спешил натянуть галифе и сапоги, это ему не удавалось — он весь дрожал и даже не заметил, когда оделась и ушла Айша. Думал не о ней, а о том, что должно было сейчас произойти. Кое-как приведя себя в порядок, Славеев подчинился Караосману, фонариком показавшему ему, куда сесть.
