Так ведающий провиантом пограничного участка урядник Рашко Славеев попал в лапы Караосмана и стал его помощником. Сначала, правда, боялся. Нехотя, через силу принимал и выполнял поручения своего господина, однако в конце месяца Караосман сунул ему две пачки банкнот — деньги, равные его годовому заработку, — и обещал чин полковника после оккупации Болгарии американскими и английскими войсками. Славеев стал работать усердно: собирал и передавал важные сведения военного и хозяйственного значения, сообщал об изменениях в личном составе и дислокации войск вблизи границы, о строительстве новых дорог и оборонительных сооружений, о настроениях жителей пограничной зоны. Он получал деньги — столько денег, что уже боялся их. Сначала складывал их в жестянку из-под брынзы, которую прятал в погребе, потом стал отсылать одному своему родственнику в посылках, которые отвозили солдаты. Однако позже, боясь, что кто-нибудь вскроет посылку, попросил Караосмана не приносить денег до тех пор, пока сам не попросит.
Сейчас, после того как Стефанов распустил всех на отдых, Славеев не лег на пружинную кровать в комнате, а спустился вниз, в погреб, и растянулся на медвежьей шкуре, постланной поверх мешков с отрубями. Он ждал Караосмана. Несколько раз засыпал и просыпался, прислушиваясь. Наконец три тихих удара в дверь разбудили его. Рашко встал, на цыпочках подошел к двери, открыл.
— Здорово, приятель, — сказал Караосман.
— Здравствуй, Кара, — проговорил сонный Славеев. — А я наверх ходил. Боялся, как бы ты раньше не пришел.
Поставив автомат, Караосман снял рюкзак и лег на медвежью шкуру. Славеев присел рядом. Какое-то время оба молчали. Мучительную паузу нарушил гость:
— Где Саир?
— Как я понял, в милиции. — Славеев боялся сообщать неприятные новости, но ничего другого не оставалось: вопрос был прямым. — Его задержали в автобусе по дороге из Пловдива. Причина неизвестна.
Караосман приподнялся:
— Кто тебе сказал? Он был один?
— Говорят, один, — ответил Славеев робко.
Вздохнув с облегчением, Караосман снова растянулся на шкуре. Слушая его дыхание, Славеев понимал: то, что случилось с Саиром, причинило Караосману боль, он так его ждал… Наконец, дернувшись, он прорычал:
— Тупица! Надо же — в автобусе задержали! А те, ваши, что делают? Только по плацу снуют!
— Ждут… Очевидно, не верят, что ты уже по ту сторону… Велено спать одетыми, — сообщил Славеев.
— «Не верят»! Чушь всякую порешь. Точно узнай, что знают и что собираются предпринять. Это мне и надо знать, понял? «Не верят»!
— Не верят, Кара. Я специально ходил к дежурному, он намекнул, что, мол, лесорубы где-то тебя видели, но Игнатов их предупредил, они молчат, рта не открывают.
— Иг-на-тов! — произнес Караосман сквозь зубы. — Узнай, когда он отправляется на границу. Точно узнай, какой дорогой пойдет. А тот, кудрявый?
— Ходит везде, во все нос сует. Точно не знаю, но кажется мне, что следит он за мной!
Рашко говорил тихо, и хотя понимал, что в погребе они только вдвоем, но то и дело оглядывался в темноте.
— Сам смотри в оба. Глаза у тебя на что? — Гость как будто засыпал — или Славееву это только казалось, — говорил несвязно.
— Знаю, Кара, знаю! Как бы тебе это объяснить… Все равно что-то вот здесь, внутри, сжимается! Спать не могу.
— Ну-ну, иди. И не думай, а спи.
— Легко тебе говорить, Кара. Только когда хлебну чего-нибудь, могу вздремнуть, а иначе не получается. И то не сон, а кошмар какой-то…
— Выпей чего-нибудь. Но смотри, поосторожнее. Ясно? — Караосман, зевнув, приподнялся.
— Закроешься?
— Да.
Он пошел за Славеевым, бесшумно открыл дверь, подождал, пока тот выйдет, просунул ломик в железные обручи, вернулся и лег, усталый и встревоженный. Подкованные сапоги Рашко протопали по лестнице наверх, дверь хлопнула. Приближалась полночь…
Июльское жаркое солнце потонуло в пожаре, разгорающемся за вершинами Белтепе, и в Красново стало еще темнее. Смеркалось. Старики, рассевшиеся на каменной скамье перед корчмой Кирима, подняв головы к небу, зашевелились, собираясь домой. По тропинкам со стороны вырубки потянулся белый поток коз, клубы пыли поднялись над острым минаретом мечети. И люди, и скот чувствовали приближение грозы.
В этот прохладный вечер дверь двухэтажного дома лесника бай Чани распахнулась, на улицу вышли две женщины. Они молчаливо подали друг другу руки и расстались — хозяйка закрыла за собой дверь, а другая женщина, в чадре, высокая и стройная, легкой походкой пошла вверх по улице к западному концу Краснова. Миновав здание общины, она свернула на дорожку, пересекающую маленькую площадь. Пограничники, проезжавшие по мостику — это был конный патруль, — придержали коней, с любопытством посмотрев на женщину. А она продолжала свой путь: перейдя на другой берег, подошла к большому белому дому, огороженному высоким забором, открыла калитку и вошла во двор. Стайка кур тут же окружила ее, но пушистый щенок погнался за ними, распугал, вернулся к ней и, ласково заскулив, принялся тереться об ее босые белые ноги.
— Тш-ш! Ну-ну, Жеп! Уймись! — Женщина, наклонившись, погладила щенка по кудрявой спинке.
