В дни посещений их навещали близкие и знакомые, приносили различные лакомства. Они входили в палату озабоченные, с мрачными лицами и, казалось, испытывали неловкость оттого, что были здоровыми. Галин отметил про себя (болезнь обострила наблюдательность), что посетители смущенно озираются по сторонам, это было похоже на плохо прикрытый страх: не дай бог оказаться в этих стенах. Кирилл все еще носил на глазах повязку и говорил, словно плакал, когда к нему приходили его дети, одетые в белые кофточки и короткие бархатные штанишки. «Вам нельзя разговаривать, — предупреждала сестра Динчева, — слезы мешают ранам заживать».
Кирилл проглатывал застрявший в горле комок, стискивал зубы, чувствуя прикосновение сухих теплых ручонок своих детей.
В один дождливый понедельник Галин воскликнул:
— Мы поправляемся не на шутку!
— А как же иначе? — добавил сапожник, рассматривая грушу, которую собирался съесть. — В каждом трудном деле наступает конец. Вы, друзья, снова будете стрелять, слушайте меня.
Кирилл молчал: он крепко сжал раненые губы.
«Верит ли он мне?» — посмотрев на него, подумал Галин.
Кирилл уже понемногу мог говорить, но ему еще трудно было улыбаться. Он так долго молчал и ему так хотелось выговориться, что слова лились, словно из рога изобилия.
«Он смотрит на меня так, словно только увиделись, — думал Галин, — а я готовлю ему сюрприз».
С лица Кирилла сняли повязки. Он стал видеть. Галин очень обрадовался этому. Больше всего он боялся за его глаза. Зрение Кириллу спасли амальгамированные очки, которые дала ему Тона утром в тот злополучный день. Если бы не это, сидел бы перед ними теперь слепой.
— Я разговаривал с начальством по телефону, — сказал Галин, — ты награжден туристической путевкой в Италию. Как только поправишься, сразу оформляй документы.
Кирилл повернул к нему покрытое пятнами лицо, но ничего не ответил.
В это время открылась дверь, в палату вошел человек в серых шароварах старинного крестьянского покроя и в антерии[7].
— Добрый вам день, — приветствовал он всех.
— Да ты не с Северного ли полюса явился, дружище? Тут настоящий экватор, а ты вырядился в шерстяное одеяние! — ответил на приветствие сапожник.
Чтобы не вызывать сомнений у клиентов в искусстве своих рук, портной носил одежду собственного пошива.
— Тепло или холодно, я всегда так хожу. По пути сюда остановили какие-то шарлатаны, крутили-вертели меня, щелкали фотоаппаратами.
Галин уже знал, как старый портной встретил сообщение о взрыве и его последствиях, — он вышел из своей мастерской и начал рвать в клочья свою одежду. Прибежала Дана и увела его. Она подумала, что ее свекор сошел с ума, так как, кроме слов «Сгорел, сношенька, сгорел!», он ничего не смог сказать.
Отец Кирилла, увидев сына, сдержал рыдания, но на глаза накатились слезы.
— У тебя есть дети? — спросил он Галина.
Этого вопроса Галин боялся, но ждал его, знал, что когда-то бросят ему этот вопрос в лицо и он будет обязан на него отвечать.
— Был у нас мальчик, — ответил Галин, нажав на выключатель вентилятора. — Потеряли мы его, когда ему было восемь лет.
Кирилл повернулся к Галину с улыбкой, словно извиняясь за бесцеремонность отца, и сказал:
— Татко играет в сельском ансамбле, они ездят с с концертами аж до самой Молдавии. Ты почему не захватил с собой мандолину, татко?
— Я принесу ее с собой в следующий раз, — пробормотал портной.
— Я хочу знать имена тех людей, которые пришли вам на помощь, — сказал вдруг отец Кирилла. — Я готов всю жизнь шить им одежду бесплатно.
— Какой-то человек с поля… бросился к нам, — ответил Галин.
— Вы его знаете?
— Нет, татко, — ответил Кирилл.
— И не поинтересовались, кто он? — спросил старик.
— Мы его найдем, как только выйдем отсюда, — пообещал Галин.
— Нельзя оставлять человека без внимания, — вставил новенький, поглаживая едва приросшую пересаженную кожу.
«Чем же заниматься после выписки?» — с тревогой подумал Галин. Всякий раз, когда он начинал думать об этом, у него от волнения поднималась температура.
…Память хранила воспоминания о людях, которые были счастливы оттого, что их фотографировали; они спорили о достижениях технического прогресса, об изобретательности человека, а все кончилось страхом, испугом. После взрыва все вокруг замерло, ракетная площадка опустела, инстинкт самосохранения словно пришпоривал удирающих людей. Люди лезли через ограду из колючей проволоки, прыгали через канавы, некоторые даже забыли о своих машинах, запаркованных у моста…
Новенький нарушил его размышления:
— Вот лежу я здесь с этим куском новой кожи. Чужая она, хотя теперь и моя. Здоровье ни за какие деньги не купишь. Выпишут меня отсюда, отправлюсь в путешествие по земле. Вы даже представить себе не можете, ведь я еще не был на море!
— А что ты хочешь увидеть? — спросил Галин.
— Я мало что видел! — Сапожник оживился, заметив в дверях доктора Паскалеву. — Входите, доктор, мы вас давно ждем!
— Когда меня выпишете, доктор? — спросил Кирилл, спуская ноги с кровати.
