Она взяла в правую руку свободные пальцы Кирилла, а левую подала Галину.
— Признайся, — прошептал ей Галин, указав взглядом на соседнюю кровать, — ты неравнодушна к нему?
Тона с такой силой стиснула сигарету, что она рассыпалась на части.
— Здесь у вас курить не разрешается. Я принесла вам лимоны и конфеты.
— Кислое и сладкое?
— Передачу по радио о вас мы слышали… Когда Кириллу можно будет разговаривать? — спросила Тона.
— Подожди немного. Каждое сказанное им слово сейчас стоит каплю крови.
Галин не знал, что Тона все-таки успела перед этим несчастным случаем встретиться за фургонами в пшенице с Кириллом. Эта нервная, безумная встреча показалась мгновением. Она вся затрепетала, забилась в объятиях Кирилла. Клочок помятой пшеницы и серое небо были свидетелями их горячей любви.
— Эта девушка ваша родственница? — спросил новенький, когда Тона ушла.
— Больше, чем родственница, — ответил Галин.
— Смотрю я на нее — молодец девчонка, как заботится о вас… Да, словно медовая речка течет, жаль, если нет любимого.
— Она еще совсем молодая, — ответил Галин, взглянув на пальцы Кирилла. — Своего еще дождется.
Ночи с темно-алым мерцанием дежурной лампочки были особенно тягостными. Наводили на размышления о близкой смерти, о человеческой беспомощности; звонко гудел комар, в саду журчала вода. Новенький любил цветы. Его Катина приносила ему розы и георгины, а Галина мутило от них. Цветы наводили его на воспоминания о клумбах около пусковых установок, о Кирилле, лежащем среди них; а рядом с ним он. Потолок перед глазами — словно небо. Галин знал уже все трещины на нем. Вот эта трещина — молния по диагонали, ее он никогда не забудет, а дежурная электрическая лампочка — это тускло светящая луна. Однажды ночью Галину показалось, что сапожник запел, и он спросил его:
— А если бы ты был там, на площадке, и все видел своими глазами, ты бы тоже пел?
— Что, что? — испуганно переспросил сапожник.
А Галин вдруг его оборвал:
— В деревне-то в своей бываешь?
— Редко. Давно прижился в городе. Да что там! Давай спать, во время болезни нужно больше спать.
С утра наступала духота, хотя все окна были открыты настежь. В разгаре лета в полях созревала рожь. Галин подолгу смотрел вдаль. Приближался день выписки из госпиталя, он боялся минуты, когда выйдет из госпитального садика на бульвар. Он выйдет, а Кирилл? Ему придется проваляться еще месяца два. Галину казалось, что ему предстояло совершить бегство. Кирилл был достаточно терпеливый и упрямый; соболезнования окружающих не утешали его. Галин должен был написать объяснение начальству. Версия о том, что ракета была неисправна и взорвалась от грозового разряда, казалась ему несостоятельной. Обстоятельства требовали тщательного анализа и поиска причины, потому что в очередной раз она может привести к более тяжелым последствиям. Его мучило сознание вины, он пытался разобраться в случившемся в тот же день. После катастрофы страх и сомнения охватили людей; беспокоили Галина и выводы представителя министерства, который привез с собой вентилятор и распорядился установить его. Рассказала ему обо всем его жена Леда. Он слушал жену, глядя на ее прическу; в ее словах и взгляде улавливалась раздраженность женщины, потерявшей веру в добро. По углам шушукались о том, что он, Спас Галин, допустил к сложной и опасной технике неподготовленных ребят; он подтолкнул их в огонь, вместо того чтобы удержать. Конечно, и сам руководитель дорого, очень дорого заплатил за случившееся, но во что вылилась его оплошность для других…
— Ты рискуешь, ты стараешься изо всех сил, но вместо благодарности люди осуждают тебя, — сказала ему Леда. — Как только поправишься, уходи в отставку.
Все женщины на одну колодку. Дана тоже твердит свое: «Нет, о полигоне не может быть и речи».
Леда взяла на себя роль наставника, который имеет власть приказывать и распоряжаться судьбой супруга, по крайней мере сейчас, когда он находился на больничной койке. Галин прикладывал к губам палец и повторял: «Не надо нервничать напрасно». Скоро Спас выпишется из госпиталя. Куда же ему идти? Может быть, следует послушать Леду и покинуть полигон? Он как-никак крестьянин. Если бы его спросили, забыл ли он крестьянский труд, он бы ответил: «Пот, в котором проступает соль, соленый пот матери, и деда, и многих других навсегда остается в памяти!»
Это лето наступало бурно, с грозами и дождями. Если бы стояла жара, ракетчикам было бы спокойно.
Однако спокойствие это очень коварно для человека, который томится в ожидании грозы во время дежурств, ибо у него начинаются миражи.
