Ему не разрешили. Его втолкнули в джип, взревел мотор, хоро развалилось на две части, как раздавленная дыня. Ударил барабан, люди рассыпались и начали собираться группками.
Никто не знал, где он и что с ним.
Жена Младена Сыба, металась от одного дома к другому, жаловалась, искала покровительства, уверяла в честности мужа. Сначала она отправилась к Тонкову. Тот вышел, повернулся к ней боком, молчал. Носком сапога ковырял землю, сопел и думал о том, в кого превратилась эта прославленная партизанка — в старую, больную женщину. Он опасался с нею говорить, боялся отвечать на вопросы и тем более пригласить в дом.
«Господь все видит, Анчо. Куда увезли моего мужа, моего мученика, чего он натворил, в чем его вина? Что, опять, как раньше, пытки, терзания, страхи и обыски? Ты знаешь, Анчо, а от меня скрываешь».
Ангелия молчал: ее вопросы припирали к стенке, вызывали стыд и жалость, хотелось ее утешить, но как?
«Ну скажи же ты хоть что-нибудь, язык проглотил?»
«Хватит, Сыба, что я могу! Младен выпустил из кошары овец».
Сунулась к Стоилу. Собака по кличке Караман чуть не оборвала полы, высунув морду из-под ворот. Хорошо, Стоил подоспел и прогнал пса. Завел ее в горницу. От него она узнала, что Лебеда, напуганный случившимся, поехал и схватился там с каким-то человеком, не сдержался. Вместо того чтобы спрятать голову под крыло, Лебеда расправил крылья и налетел, как коршун. Эх, говорили ему… Ходят слухи, что нашли будто бы доказательства его причастности к гибели полевого партизанского отряда.
«Я хочу, чтобы мне вернули моего мужа, — настаивала обезумевшая Сыба. — Я пойду туда, наплюю в глаза всем его друзьям-товарищам. Никто даже руки не подаст, боже».
«Время, время такое. Те, кто может помочь, пожимают плечами, видно, совесть давно потеряли».
«Боже, боже! — крестилась Сыба. — Здесь что-то перепутали, Стоил. Вероятно, не совсем разобрались? Брат против брата идет под одним солнцем. Если не верят ранам, значит, верят клевете?»
Стоил проводил ее до ворот, стараясь утешить: «Держись, держись! Муть пронесет, вновь очистится дно источника, и тогда увидим, какая песчинка белая, какая — черная».
«Тело моего Лебеды исполосовано врагами. Чего хотят от него наши?»
«Дам тебе один совет, слушай: иди домой и никуда больше не ходи. И не болтай о провале, беду накличешь».
Сыба поспешила домой, бросив на Базису огненный взгляд: «Мышь в капкане! И я пришла к тебе за советом! Каждый о своей шкуре печется, а кожа моего Младена вся попорчена!»
Потом она рассказала своему сыну:
— Вернулся домой твой отец совсем другим человеком. Его вышвырнули из партии, словно пса паршивого. Измученный, пожелтевший — скелет, обтянутый кожей, — едва плелся. Подошел к месту, где танцевали хоро, и направился к дому. Я бросилась к нему с плачем: «Что сталось с тобой, Младене-е-е?» А он только молчит и сопит. И загрустил наш Лебеда, никого к себе не подпускает, ни с кем не разговаривает, кроме меня и тебя. Ты был крепеньким мальчиком, хватал его за волосы. Он не играл с тобой, и ты гонялся за кошкой. «Давай позову Анчо или Стоила, поговоришь с ними! — уговаривала я его, угощая супом. — Разве так можно, заплесневеешь, мой дорогой». — «Никому не разрешай, Сыба, заходить к нам. Жалость совсем доконает меня». Однажды вечером заговорил: «Все будет хорошо, жена моя, только одно плохо. Я уже половина человека. Соломинка. То, что хотел сделать, сделают другие. Целую ночь думаю — так дальше жить нельзя, сгнию в постели. Береги Рада, когда вырастет, сам поймет все… Эх, увидеть бы моего сына летающим, как ласточка! А ты, Сыба, переживешь…»
«Ты что надумал?» — стыдила его Сыба, еле держась на ногах.
«Ведь я ложку не могу держать! Рука-то у меня гнилая, ложку не может удержать, а о другом и говорить нечего».
«Рука у тебя сгнила, а сын твой еще несмышленыш. Хочешь оставить его сиротой? А кто его поднимать будет?»
«Мой Рада вырастет и станет хорошим человеком. Так подсказывает мое сердце. Все уладится и у него, и у тебя…»
С первыми петухами Сыба ушла на табачную плантацию. Младен Лебеда подошел в темноте к сыну, осторожно поцеловал и вышел во двор. Зашел в конюшню и взял веревку. Скотины не было, а веревок сколько угодно висело на ветхой перекладине. Затем Лебеда вынес из чулана старый табурет, перекинул один конец веревки через толстый сук орехового дерева и сделал петлю.
Утром подул свежий ветерок со стороны дубравы, первые лучи солнца осветили синий крест церкви. Женщины возвращались с поля. Сыба первой увидела висевшего на суку человека, заросшего бородой. Она с криком бросилась вперед. Ноги Лебеды пытались опереться на землю и почти касались ее большими пальцами.
— Как после завершения полета возвращаешься к повседневной службе и жизни? — таков один из вопросов автора.
Рад Младенов отвечал коротко:
