– Все не так просто. Мой народ – СШБВ, ретры, – не обладает технологией, позволяющей производить УЛ. Все, что мы получаем, – это мизерные поставки от союзников из умеренных прогров, причем по крайне высокой цене.
– А сами не пытались производить УЛ?
Она достала еще одну таблетку из цилиндрического контейнера и показала Флойду. Та выглядела не внушительнее оброненной пуговицы или кусочка подсохшей глины.
– Мы не смогли бы сделать такую, даже если бы знали рецепт. Поскольку решили отказаться от технологий, требующихся для подобной фармацевтики. – С подчеркнутой осторожностью Ожье вернула таблетку в контейнер. – Но при крайней необходимости мы пользуемся УЛ. Например, когда выполняем рискованные миссии вроде моей. Можешь считать нас наглыми лицемерами. Нам, в общем-то, плевать.
– Что же опасного в технологии, требуемой для создания УЛ?
– УЛ – всего лишь одно из огромного множества ее применений. Ты видел на самом деле не таблетку в привычном смысле слова, а миллиарды спрессованных машин, по отдельности невидимых глазу. Ты бы не разглядел их и в микроскоп. Но они реальны, и они – самое опасное творение в мире.
– И тем не менее они способны лечить?
– Когда глотаешь таблетку, они распространяются по телу. Нанороботы достаточно умны, чтобы распознать неполадки в организме, и достаточно искусны, чтобы эти проблемы устранить. Тела прогров и так кишат крохотными бессмертными машинами. Програм не нужен УЛ при таких травмах, как у меня.
– А ты могла бы стать такой, как прогры?
– Мы все могли бы, если бы захотели. Но уже давно произошло то, что убедило нас в неправоте или даже глупости прогров, столь слепо и безоглядно доверившихся нанороботам. Это ведь не просто…
Неужели она сказала «детская игра в машинки»? Флойд, ради сохранения душевного спокойствия, решил, что ослышался.
– Мы отказались не только от УЛ, но и от виртуальной реальности, от кардинальной генной инженерии, от перестройки нервной системы и цифрового преобразования поступающих в мозг данных. Мы даже учредили организацию при правительстве – Ретрокомиссию, – обладающую широчайшими полномочиями и следящую за тем, чтобы никто даже случайно не произвел эти запретные игрушки. Мы захотели остаться на грани их производства, на самом пороге технологии, но не перешагнуть его. Прогры назвали нас ретрами, желая унизить, но мы с радостью приняли это имя.
– И что же такое страшное подтолкнуло вас к столь радикальному решению?
– Мы уничтожили Землю.
– Ну вы даете!
– А самое обидное, Флойд, что Земле вовсе не обязательно было гибнуть. Если мы позволим твоему миру развиваться, может, у вас не повторится наш две тысячи семьдесят седьмой, все пойдет по-другому. Результат не обязательно будет лучшим, но он будет другим.
– Я тебя не понимаю.
– Флойд, у нас с тобой разная история. После тысяча девятьсот сорокового года наши миры – не близнецы.
– И в чем же значение тысяча девятьсот сорокового?
– В том году Германия попыталась напасть на Францию. В твоем мире армия вторжения забуксовала в Арденнах. Авиация союзников разбомбила в пух и прах застрявшие в грязи танки. Война окончилась еще в сороковом.
– А в твоем мире?
– Вторжение имело головокружительный успех. К концу сорокового в Европе и Северной Африке почти не осталось мест, не оккупированных немцами. В конце сорок первого к немцам примкнули японцы. Они внезапно напали на Соединенные Штаты, превратив войну в мировую. Она стала войной машин, какой не знало человечество. Мы назвали ее Второй мировой.
– Что, и в самом деле так было?
– Она тянулась до сорок пятого года. Союзники выиграли, но дорого заплатили за победу. К концу войны мир полностью изменился. Мы выпустили слишком много джиннов из бутылок.
– Например?
