Я сорвался с места и — на угол, к клубу. Вроде ищу кого. Иду я и в заботе тяну шею по сторонам. Мне-де надо, очень надо
Я уже у открытой клубной двери. Важно сунул в неё нос, подержал в тёмной прохладе: «И здесь я никому не нужен?»
Я немного постоял-постоял и постучал дальше.
Никто из больничников меня не заворачивал.
Окликнут, скажу, гуляю. А не окликнут… Что делать, если не окликнут? Ну знай себе иди. Не нужен, вот и не зовут. А я и не набиваюсь особо.
Лёгкая клубная тропка смеясь взбежала на пригорок, слилась со старой, разбитой, широкой дорогой.
Эта большая усталая дорога доплёскивалась до нашего пятого района и вилась дальше, в сам город.
В сам мне не надо, а к мамушке в самый раз.
У круглого бассейна с цементированными боками — в бассейне держали воду на пожарный случай — я нечаянно глянул вбок.
На закатном солнце саблисто блеснул излом Супсы.
Наотдаль кипела в низине Супса, и сразу за рекой державно громоздились в синеве комки гор. Какой вид! Хоть денежку с самого себя за такой бери вид.
Усталость ласково усаживала на низкую тёплую стенку бассейна.
Но я гнал себя дальше.
Метров уже триста отшагал. Будет обидно, если вернут.
До дома четыре версты. Все равно до дома —
Глянь сестрица орлиным оком — запеленгует. Видно же напрямую! Поднажму. Войду в поворот, вот тогда поищи иголочку в стожке!
Поворот надёжно закрыл от меня больницу.
Я основательно привалился спиной к ёлке. Отпыхкался.
Больше я не торопил себя. Ночи хватит джигиту, до света допрыгаю до дома.
Постепенно отошли, усмирились, совсем пропали голоса центрального совхозного посёлушка.
И остались мы втроём. Я и мои костылики.
Бредём, спотыкаемся…
День окончательно переплавился в ночь. Засветилась золотая сытая дужка месяца.
И поскреблись мы надёжней, ровней.
Не спеша и шли мы с костыликами по земле, а месяц по небу. Он не отставал, забегал наперёд, всё подсвечивал старательно нам под ноги.
Вдруг где-то поблизости на шоссе охнули шаги.
Кого там носит?
Ну, поносит, поносит да унесёт, бросит.
Ан нет. Шаги всё отчётливей.
— Братошики, — шепнул я костылям, — шуба!
И мы на всякий случай спрятались за ёлку.
А ну больничники ищут меня? Как же, соскучились. Давно не виделись. Мигом заметут!
Я вслушался.
Бубуканье…
Голоса различимей.
Молодой басок резал:
— Глеба! Это невозможно слышать!
Девушка просыпала мелкий счастливый смешок и запечатала братцу рот поцелуем.
Вот так пан Глебиан! Охапками таскал с литературы пары, а к свиданию собственных стишков напёк? Или у кого слизал? У товарища Пушкина мы пока таких вроде не проходили.
И кто она?
Подглядывать нехорошо, но не знать ещё хуже.
Девушка стоит ко мне спиной. Кто же это? Кто?
По неясному голосу я сразу не узнал её. Скажи ещё хоть слово, может, и узнаю…
Они будто нарочно изводили меня, скрывали тайну. Поцелуй тянулся томительно долго. Это даже неприлично целоваться на виду у других. Или они думают, что планета лишь для них двоих?
А что если?..
Слышал по радио, на Тайване был конкурс на самый долгий поцелуй. Так победители там растянули волынку на че-ты-ре часа!
А если эти энтузиасты растянут на пять?
Мы с костыликами и торчи под ёлкой в вынужденной засаде?
В знак протеста я щёлкнул соловьём.
Похоже, соловей я липовый.
Парочка тут же прекратила безобразничать.
И новый поцелуй.
Если я скажу, что он длился вечность, я ничего не скажу. В конце концов всё имеет конец. И этот их марафонский поцелуй.
— Глеб! — восхищённо выдохнула девушка и зарылась лицом к нему под мышку.
Марусинка!
Уму недостижимо.
Насакиральские монтекки и капулетти. Старики Половинкины смертно ненавидели нас. Иван готов передавить нас машиной.
А Марусинка, младшая его сеструня, и наш доблестный братчик чего творят?
Нацеловались до чёртиков и в обжимку навстречу мне бредут Бог весть куда. Смелые! Не им сказано: детей бояться — в лес не ходить.
Не боятся. Идут.
— Думаешь, я неловкая? — смеётся она. — Да у меня всё в руках горит!
— Смотри, а то пожар будет, — подгребает он её потесней к себе и целует.
Дома мама заслышала мои звонкие костылики на порожках. Выскочила.
В одной руке нож в муке, в другой круглый лист лапши.
Дверь нараспах.
— Сынок! Да откуда ты?.. Шо ж они в ночь вытолкали? И одного? Пешаком?
— А в больнице, ма, всё в строгом виде. Глянули в двадцать четыре ноль-ноль — здоров. Уходи! Не лопай нашу синеглазую манку!
— И то гарно. Сидай. Насыплю своей лапшички… Как у тебя, Антоненька, здоровья?
— Как у быка.
— Да быки разные бывают.
С миской примостился я к уголку стола.
Мама раскатывала лапшу зелёной литровой бутылкой.
