— Не поймёшь шо, — сказала о нём мама. — Ни кулеш ни каша. За вкус не поручусь, а горячо будэ….Ну, як кулеш?
— Горячий. Прошу ДП.
Мама налила ещё миску:
— Твоя дополнительна порция.
Я глянул в окно. Вздохнул:
— А дождь разбежался купать до вечера…
— Тогда, может, пойти в сарай, замазать стенку? Совсем же отвалилась до костей.
— Будете мазать, дождь следом смоет. Посуху к стенке надо кидаться.
От сарая я её отговорил.
Делать нечего.
Мама достала не довязанный Глебу носок.
Вязка ей не понравилась. Редкая, как бредень.
Носок она отложила на потом и с шитьём подсела ко мне.
— От житуха… Токо в дождь и побачишь сыночка… И куда мы, шкабердюги, всё бежим? Всё боремся… Всё воюем без конца-краю. С кем? Зачем? Вот задача для мозгов…
Её взгляд скатился на мою тетрадь рядом с подушкой.
— Где ж тут у тебя буквы получаются? Плохо пишешь. Глеб хорошо пишет. А у тебя ни одной буквы не найти. Как ты понимаешь? Тута букв нема, одни крючочки.
— Чище ищите… А помните, ма?.. Я в первый пошёл класс. Дали задание домашнее. Сижу делаю. А Вы заглянули ко мне в тетрадку, по слогам прочитали одно слово
Мама конфузливо смеётся.
Стучит себя пальцем по виску:
— Ума недохват, то и кричала. Я ж целый месяц в школу ходила. Всё знаю! Мама с татом в один голос: хватит учиться, сиди с Петром. Этот Петро совсем не даёт прясть. Приходила учителька. Почему не пускаете? Девочка хорошо берётся. Тато и каже: надо Петьшу нянчить… Я буквы знала. В газете буквы сливаются, все на одну личность. А ты буквы все знаешь?
— Да вроде.
— Вот буквы… Вот сны снятся… Кто их создаёт?
Бело мелькала в тишине иголка, старательно гонялась за нею чёрная нитка. Лишь за окном шум. Дождь совсем распузырился. С крыши валилось рекой.
— Как там Глебуньке служится? Как уехал, в хате навроде тихо стало, скучно, даже стены кусаются. Дом пустой, углы пустые, стены пустые… Всё пусто… Что-то гонит, вымывае из хаты. То какая-то забота… А то ничего… Кто там об нашем Топтыгине подумает?
«Уж Вы не дадите ветру дунуть на золотого Глебуньку… И что это все песни об нём? Один свет во всех окошках!»
— Интересно, — тянет меня ревность за язык, — он и там пьёт воду на спор, чтоб заработать лишнюю губу?
— А к чему это ты про воду?
— А помните?.. Или забыли? Я Вам уже рассказывал… Как-то… Года три назад… В жару не манило дёргать чай. И бригадир, любезный Капитошка, скажи мне с Глебом: «Выпьете вдвоём ведро воды, запишу по полнормы чая». Мы по-геройски выкушали целое ведро. Меня сразу сорвало, оптом вылетела вся водица. А у Глебика колом стояла в горле, вырвать не мог. Неделю ненавидел воду, не пил ни водинки.
Мама грустно вздохнула:
— Ну и глупёхи были… А воду пить надо, — заметила назидательно. — Конечно, не цистернами… В воде все мита… мита… мины. Вот скажи, почему холодная вода укусней тёплой? Даже аж сладит навроде?
— В холодной воде больше свободного кислорода, потому и вкусная.
— А что такое кислород? Да ещё свободный? От чего свобода? От физкультуры в школе?
— Ну-у… Вам и за год не объяснишь. Лучше скажите, что это у Вас вид бледный стал?
— Дела! Да умылась с мылом!.. Вот ты хвораешь, я тоже прихворнула как-то в Криуше. Уже год взамуже була. Ага… Мама с татом ушли до церкви. Дома я да Никита. Пришёл слепой с отакенной толстючей книжкой. Говорит, назови какое число, месяц-год рождения. Я сказала. Тогда он и говорит: выедете вы отсюда, дети маленькие. Выедете в чужой край. Одно из вас возьмётся, одно останется. И кто останется, трудно будет жить с детьми и будет жить, если не умрёт в сорок лет, или семьдесят три или восемьдесят три. Три запомнила, а первую цифру потеряла. Головешка по путю не робэ… Если семьдесят три, мало осталось. Иногда мне сдаётся, что семьдесят три тоже уже проехали, и я думаю, довезёт ли бричка до станции Восемьдесят Три? А может, на восьми десятках перекинется?.. Что мы знаем?.. Одна смерть честная. Никто от неё не откупится, никто не отмолится. Хоть бы кто нарошно рассказал, как
— Ма, Вы б рассказали про себя, про своих, про Родину. А то всё смешком, смешком. Слово скажете, два в уме. Расскажите! Спешить некуда. Косохлёст всё равно не выпустит сегодня на чай.
