— А шо, хлопче, россказувать? Ну шо? Или не знаешь, шо мы русского воронежского корня?.. Из хутора Собацкого под Калачом? Цэ я из Собацкого. А батько ваш из Новой Криуши… Там рядом… Тато, а тебе дедушка, всегда писáлись Долгов Владимир Арсеньевич. А маму, тебе бабушка, писали до замужа Кравцова Александра Павловна. Чего щэ? По-уличному наших звали Панасковы. Панаски.
— Родители были хорошие?
— Хорошие.
— В чём это выражалось?
— А я знаю это выражение?.. Голодом не сидели… Земля своя. Хлеба багато. Хороше жили. В доме всё було. И картохи, и капуста, и огурцы…
— Да Вы не кулаки были?
— Иди ты! Не кулаки — дураки были. А и то… На дураках свет стоит.
— Плохой свет.
— А разве хороший? Я до си не расцарапаю своим умком, шо ж тогда навертелось. Я уже за мужем жила, в Криуше, як стали сгонять, табунить в колхоз. И кто сгонял? Ну, приезжали уполномоченные. Рукойводители. Ручкой водили. Уполномоченный сидит, як пешка на яйцах. Подсыпать, так, может, хоть курчат высидел бы… А загоняли
— Ваши чужих внаймы брали?
— Зачем? Своих рук нема?.. Ни одного работника не держали!.. И стали лоботрухи править. Поп-лы-ыл горлопанистый навоз по вешней реке. Залез навоз во власть. Теперь он гыс-по-да-а… Гм… Господа… Из тех же господ, только самый испод… Где партбожок… где секретарёк… где председателишко… где бригадирик, где учётчик… Присосались… Этот кусок лодаря скоренько рассортировал кого куда. Кого в колхоз. Кого в Сибирь. И присмирели… Колхоз катком сплющил всех ровно. Сидят все одинаковые. Все нищие. Все голодные. Все до беспамяти злые… Воровитые… Хо-зя-ва… Да плоха вору пожива, где сам хозяин вор… Чего они добились? Видано ль, чтоб на воронежском чернозёме — лучший в мире! — возрос голод? А активистики добились. Им и это сказалось по плечу. Веками никто этого не мог добиться, а они в считанные год-два уклались. Что же так люди ненавиствовали?
— Эта песенка, ма, до-олгая. Ещё дьяк Висковатый сказал вон тому дяде Ване Грозному, царю, — ткнул я пальцем на свёрнутую в трубку картину в углу, — что «мы, русские, ни в еде, ни в питье не нуждаемся, но друг друга едим и тем сыты бываем». Сказал ого-го-го сколько веков назад. Что же было ждать от наших борзых активистиков?
— А! С дурака масла не набьёшь. И такая хорошая жизня закрутилась в колхозе, такая расхорошая, что взвыли мы от ихней хорошести и завербовались на север на лес. Кого ссылали на север, а мы своей волей…
— Постойте, постойте! Вы что же, были в колхозе? Я что-то такого от Вас раньше не слыхал.
Мама смешалась, покраснела и бросила на меня быстрый тревожный взгляд:
— Да иди ты!.. Наговоришь… Ще посадять…
— За что?!
Мама отмахнулась.
— И слухать не хочу! Были мы в том колхозе, не были — тебе-то какое горе с того? Давай этой беспутный разговор замолчим.
— Почему?
— И что ты присикався с тем колхозом? Надоело вольно ходить по земле? Давай эту пустословку бросим! Иля ты взялся загнать меня за решётку?
— Вы что? Какая решётка? Кто слышит? Дождь с улицы?
— И твой дождь, и стены…
Она что-то недоговаривала. Неясный страх толокся в её глазах, и я отлип с расспросами.
Мы долго молчали.
Наконец она не выдержала молчания, первой заговорила как бы оправдываясь:
— Не понаравилось… Сели да поехали…
— Своей волей? — не удержался я от вопроса.
— Божьей! — сердито выкрикнула она.
— Я и на божью согласен, — уступчиво усмехнулся я. — Только не гоните, ма, так быстро коней. Вы пропустили, как познакомились с отцом, как сошлись.
— Иди ты! — в смущении отмахнулась она. — Что там интересного?.. Ну… Пошла шайка дивок в Нову Криушу. На какой-то праздник. Шагали пишки — девять километрив. Царёхи невелики, коней не подали… Попервах я увидала
— Раньше Вы вроде вмельк говорили, что катались с ним на карусели…
