— Да! Да! — хлопнул себя по загривку директорий. — Пишэт! Пишэт! Пишэт левой ногой через правое плэчо! Знаэт, лэви рука неподсудна! А лэви нога и подавно! Вот он, лэвша, и пишэт всё лэвой ногой! Лэвой! Лэвой! Лэвой! Тожэ мне бесплатни Маяковски… «Лэви марш», марш на машин!.. Про мой школ тож писал!.. Эсчо ка-ак писа-ал!.. Зима. Каникули. Всё в школе эст. Шашки-машки. Шахматы-бахматы. Домино-мамино. Кружок шитья-митья и полосканья… Чаво хочешь — всё полно! Всё эст! А он писал — ничаво нэту!!!
— Я вообще ту заметку не писал.
— А я и на смэртном одрэ скажю — писал! — принципиально поджал дирик губы и угнулся, диким, злым быком уставился на меня поверх очков. — Писал! Пи-исал!! И доволно дэбатов!
Он подхватил меня под одну руку, Чочиа под другую и потащили к машине. Ух ты… Не сам гвоздь скачет в бревно. По шляпке молотят!
Я пробовал наступать на больную ногу и не мог.
— Вы сломали мне ногу! — тукнул я локтями врача и директора. — Машиной загнали в кусты! Как какого шкодливого цуцыка…
— Не клэвэщи на старших! — крикнул Арро. — Мы ехали сюда развэ что ломать?
— Когда просил сломать в больнице, — повернулся я к Чоче, — вы отказались… А тут…
— Кончай свои глупи лэкци про поломка! Бэгом марш на машин!.. — И дир с силой толкнул меня в затхлую глубь «Победы».
— А вел? — закричал я. — А мешки?
— Эчто, — хмыкнул Арро, — и велсипет твои надо на болницу?
— И велосипеду, и мне надо домой.
— Чёрт с вами! Доэдем и до дома.
Шофёр составил мешки в багажник. Багажник не закрывался и его оставили с закрытым забралом.
Мне было отдано всё заднее сиденье.
Прилип я к краешку, во всё сиденье расклячил свою инвалидку.
Арро сел за руль, Чочиа рядом.
— А ти, — приказал папик шофёру, — едешь за нами на велсипет.
— Я не умею на этом ве…
— Не смэши! — покровительственно ответил падре. — Ас первого класса не умеет управлять велсипет? Следуй за нами. Иначе ти останешься бэз работ у мне. Вибирай бистро!
Мы стронулись.
Шофёр побежал с велосипедом за нами. Не успел бедняга сделать и пяти шагов, как что-то уже не поделил с велосипедом. Велосипед круто вильнул, забежал поперёк пути, и задоватый шофёр на полном скаку лёпнулся на выставленные велосипедом мослы.
— Илларион Иосифович, — сказал я директору, — а пускай товарищ садится возле меня. Места хватит. Я ужмусь.
— И велсипет хватит?
— Веселопед можно в окошке держать.
— Пожалуй…
И дальше мы погнали всей артелью. И кабаки, и соя, и велосипед. Шофёр держал его за раму в открытом оконце.
Впервые в жизни ехал я в легковушке. Не наскочи такой случай, когда б я ещё прокатился?
Гордость распинала, ширила меня.
Кто сказал, что папашка Арро кощейский злюка? Добруша! Добрейский дядечка. Знай себе рубит по первому разряду. С ветерком-с! Жмёт же на весь костыль!
Илларион Иосифович летуче глянул в зеркальце, насуровил брови:
— На какои тэма сияешь, молодои дарование? Нэ думай, я к тебе в таксисты не нанимался. У мне свой строги интерэс… Посмотрю, как ти, Шалтай Болтаевич, живёшь. Встрэчу твой мат… Эсли гора нэ идёт к Магомету, то негордый Магомет едет сам к горе. Узнáю, пачаму она так и не пришла по моему визову в школу. Глеба ми с грехом наполовинку випустили… простили… Ужэ воин… в школу благодарност прислали. Они там и не знают, что он тут цэлую дэкаду не бил на урок!.. А ти сколко прогулял по неуважителной причинке? Я это так не отпущу…
И чем ближе подъезжали мы к дому, всё муторней кружило мне голову. Вот сгрузят мешки и силою повезут меня в больницу? Силою?
Я ж не мешок! У меня руки есть? У меня глотка есть? Голос я в лесу не потерял… Хватайся за что недвижимое, за те же перила на крыльце и ори: убивают! Помоги кто живой!
Стыдно станет, отзынут.
А там хоть на Колыму с дудками вези, пока ходят поезда с пароходами.
Но звать в помощь ни живых, ни мёртвых не пришлось.
Честь честью внесли все моё приданое, не забыли и меня в «Победе». Под руки довели до койки.
Осматривает Чочиа мою инвалидку и между прочим раздумчиво роняет:
— Ехать на гружёном велосипеде с негнущейся больной ногой … Это не сродни ли подвигу?
— Никакой родни, доктор, — поморщился я. — Раз ехать надо, я и поехал. Сама огородина разве домой побежит?
Чочиа вздохнул и ничего не ответил.
Внимательно осмотрел он мою инвалидку, спросил, хочу ли я снова в одноместный больничный коридор.
— Неа, — мотнул я головой и на всякий случай вцепился в коечную раму, облитую прохладой.
— Ладно. Оставайся. Только парь. И массаж, массаж, массаж! — строго воздел Чочиа указательный палец.
Выходили они из нашей ямы[250] какие-то пришибленные, смирные.
И директор не кинулся по плантациям искать маму. Расхотелось? Почему?
По-прежнему каждое утро я запихивал снова сломанную опухлую красную ногу в тонкий высокий бидон, растирал в горячей воде. Потом упирался подошвой в коечный прут, подсовывал себя, побуживал ногу.
