Плотные чайные ковры всё же срéзали, подмягчили удар. Во мне что-то хрустнуло, особой боли я не слышал и не спешил вскакивать, отпыхивался на высоком зелёном бархате.
— Ти чито? Сумачечи? — заорал знакомый голос.
Хо!
Да это сам школьный директорий-крематорий! Незабвенный падре Арро! Вывалился из чёрного железного нутра, вприскочку пожарил ко мне.
Следом семенил старичок врач Ермиле Чочиа.
— Пачаму ти не останавливаэшься, когда тэбе сигналят старшие?
— Да как же я остановлюсь? Вы согнали… стёрли меня с дороги. Прижали к канаве… Своим железным «победовским» боком тёрлись об меня… В канаву живьяком пихали!
— Нэ клевещи на старших! Никто тэбя и мизинцэм не пхал! Нэкогда нам с тобой тарки-барки разводить. Ти зачема старого, заслюженного врача склонял… вай, к авантуре? Зачема заставлял доктора Эрмиле сломать твой глупи нога? Развэ нэ знаэшь, перви заповэд доктора — нэ навреди?!
— А если уже навредили? Так почему не навредить ещё раз и всё исправить? Минус на минус даёт же пока плюс?
— Фа-фа! Какои умни! Ка-кои умни! — воткнул диктатор кулаки в бока. — Ти кто? Боткин? Склифосовски? Исаковски? Матусовски? Чертовски? У тэбя нэту бази мэдицинских знани. Ти нэ можэшь судить работ врача!
— Я на своей шкуре таскаю эту базу. Надо сломать и правильно сложить. Просто чтоб гнулась.
— Но ломать — это призвание не хирургов, а при… ливе… а привилегия людей совсем иного сорта, — вкрадчиво вставил Чочиа. — Ломать — это ломать. Вредить. А истина?
Мне уже наскучила эта истинная карусель.
— Уж что-что, — ляпанул я, — а истина стоит у нас дорого. Даже с места без костылей не сойдёшь.
— Вот! — взвился на новый виток папаша Арро. — Болен — лечись! И не отслеживай работу врача! Не своевольничай! А то можэшь под суд загрэметь!
— Лечение штука добровольная, — заоправдывался я.
— Но не подпольная! — угодливо подкрикнул директорию Чочиа. — Ты почему сбежал ночью? Почему не оставил расписку, что от лечения отказываешься?
— Нельзя же вечно лечиться! Я и так сорок шесть дней отвалялся. Гос-споди…
— На Бога не ссылаться! — топнул Арро. — Бога нет! Кого нет, тот нам не авторитет!
— Господи, чего же приставать? — подумал я вслух. — Ехали б своей дорогой…
— Извыните, — жёлчно поклонился дир. — Лично я глубоко сожалэю, но у нас с вами дорога одна!
— Разве?
— Он эщё сомневается! Почитай!
Директор указал на фанерный кривой плакатишко, что упирался рогами в землю. Стоял плакат внаклонку на единственный ноге в канаве по ту сторону дороги и по колено в гнилой стоячей воде. Краску раздёргали дожди, и грязно-бурые потёки сочились к низу фанерного листа.
Щиток низко наклонился вперёд, будто споткнулся от непомерной ноши и готов был вот-вот мертвецки пасть в пахлое болотце.
— Читай…
— А куда идём-то? — спросил я.
— Боже! — воздел мученические очи к небу Арро. — В какие жюткие руки ми винуждени передать эстафэт святои борби за свэтлоэ будусчее!.. Всэго чалавечества!..
Я осторожно вздохнул. Мол-де, приму ли я от вас вашу палочку?
— Ну и поросль проявляется, — покачал птичьей головкой Чочиа. — Как дети говорят с отцами?
— Я ничего не сказал, — шепнул я.
— Вибираи виражэния! — крикнул директор. — Растёт щенок, растут и зубы! Хулиган!.. В общем, закриваэм базар!
Мимо пролетела зелёная легковуха.
Змеёй она вшуршала в поворот.
Я проводил её глазами, дёрнулся встать и завалился снова на куст.
— Не ломай нам спектакл! — подкрикнул директор. — Как кататься на велсипет, он можэт. Как пройти двадцат шаг до машини — нэ можэт!
— Оу!.. Не встать на ногу… Из-за вас… Сломали…
Наверное, моё оханье высекло какую-то ответную боль.
Арро глянул на меня смирней.
— Вот видишь, — снял он в голосе несколько этажей. — Болит же, а ти убежал от болниц. Развэ нэ глупо? Вооружайся определённой любовью, вооружайся определённым энтузиазизмом к дэлу лечэния… Надо долечитса… Надо… Скорэй соглашайся.
— Это он и сам понимает, — подсуетился Чочиа. — Сознательный товарищ, пишет по разным газетам.
+Упоминание о газетах произвело на папашу впечатление красной тряпицы, что дразняще шваркнули испанскому быку в лицо.
