Из нашего огорода понуро выбредал преподобный её Алешечка. Впереди Алексея колыхалась горушкой Василинка. Неужели на месте застукала амурят?
— А ни стыда а ни совести… Один блудёж на уме. С кобелиными утехами бегае в ребячий лес! А своей чахотке… — Они переступили травяную межу, пошли по её с Алексеем огороду. Хлюпкие, жёлтые кукурузные хворостинки редко и сиротливо торчали из буйства сорных зарослей. — А своей чахотке ума не дасть! Где, хозяйко, твоя кукуруза?
Надёна бессильно покосилась на Василинкину спинищу.
И ответила себе:
— В кобылий амбар ушла! Мальчата урожаище ломанут! Полняк! А наш кошкоброд знай с простифанкой с этой веется…
Алексей устало отмахнулся:
— Кончай свой кислый концерт. Заявку тебе никто не давал.
— Я кончу, паразит! Я кончу!
Она с корнем выхватила из земли кукурузину. Как прутиком, без силы хлопнула ею Алексея по боку.
Алексей не среагировал.
В этом неразлучном тоскливом треугольнике всё уже всем давно надоело. Алексею надоело рваться между семьёй и любовницей. Василине надоело ловить обрезки с чужого счастья. Надёне надоело склочно обрывать их уже ленивые, скучные сеансы кустотерапии.
Каждый понимал, что глупо делал что-то не то, но не мог уже не делать. Привык. Все устали. Эта усталость смертно придавила всех. Пальцем не шевельнуть. Воистину, загнанному коню и ухо тяжело. Все вконец умучились и без слов будто вошли друг с другом в тайный сговор. Пусть идёт, как идёт. Авось случай разведёт.
На том все и посмирнели.
— Вы, хамлюги, — беззлобно зудела Надея, — как поведёт на гулево, не ускребались бы в ребячий огород. Там жа всяка травинка с глазами с детскими. Совестились бы… А?..
Ей надоело нести дохлую кукурузину и она швырнула её вдогон Алексею и Василинке.
Горькая парочка, облитая последним предвечерним, ржавым солнцем, даже не оглянулась.
Надёна постояла-постояла и взяла себе в другую сторону.
Грустно…
Август уныло раздавал последние душные дни, нехотя спускался с летнего трона.
Закапризничали ночи.
Они ложились на землю обильными росами, и по утрам прохлада осени резво опахивала тебя.
Предосеница…
Гурийская осень докучлива, как засидевшаяся в девках невеста. Натянет на горизонт, на самую бровь земли, толстый тугой серый плат облаков и за беспрестанными дождями когда-когда проблеснёт солнце.
А пока ещё тепло, сухо.
Шевелись, мужичок!
Наконец погрузка закончена.
Высоко и толсто бугрились мои чувалы на переднем и на заднем багажниках.
Лежать на ребристых железках им, похоже, не нравилось. Они покачивались, готовые во всякий миг тяжело спрыгнуть на землю.
— Ну что, господа, заждались меня? Своего кучера? Едем, едем… Пора! В путь!
Одной рукой вцепился я в руль, другой в сиденье и, припадая грудью на передний мешок, пыхтя, попёр весь этот базар в гору.
У чумородного велика страсть рвануть вниз.
Так и норовит опрокинуть тебя на спину и сбежать.
Тропинка кружит меж кустами, где дождевая сырь пережидала погодные дни. Пальцами босых ног вгрызаешься в прохладное месиво. Так надёжней удержаться на плаву.
И когда ты совсем выматываешься, захлёбываешься по́том, спасительно суёшь ногу под заднее колесо, мёртво валишься на мешок. Отдых! Заработанный, законный отдых!
Еле выпер я свой велик с двумя чувалищами на шоссейку.
Я с тоской смотрю с бугра на крутолобый овраг, откуда выполз, и озноб встряхивает меня.
Слава Богу, я уже на углу дороги, что вилась из центра совхоза к нам на пятый.
Отсюда она, будто утомившись, в прохладе ёлок по бокам катилась под горку.
Я воткнулся середнячком между чувалищами. Тем и хорош велик — то ты его прёшь под белы ручки в гору, чуть не пластаешься по земле. А то вот с горки, пожалуйста, в отместку плюхай на него верхи.
Ветер торопливо выпил, облизал пот со лба, с шеи, высушил голову, спину, и вот я уже слышу, как он сатанеет за плечами, гудит в ушах, давит в глаза.
Скорость звероватая. Колёса ворчливо шипят под тобой по мелкому каменешнику. Ну и шипите! Что вам ещё остается делать?
Я слышу сзади нарастающий тяжёлый шип.
Сбиваюсь к обочинке, впритык к канаве, что разделяла дорогу и бугор.
Шипенье сзади матереет.
Уже я слышу локтем, как легковуха трётся об меня. Не проскакивает вперёд и не отстаёт, киснет ноздря в ноздрю.
Страх вяжет меня.
Во мне всё немеет.
Я боюсь глянуть на машину. Если гляну, меня тогда само что-то звериное потянет к ней, и я обязательно налезу на неё и грохнусь.
Кажется, меня и без того уже тянуло. Я еле успевал отдёргивать своё саблеострое, задиристое колесо от сытого бока тупой моторной тачанки.
Гадина! Где совсем накрыла медным тазиком! На последнем повороте. Господи, как вытянуть?
Чуть дальше канава кончится, дорога уширится, польётся вольней. Там-то уж я дёрну вправо, оторвусь от тупарихи.
Неожиданно машина натужно заблеяла.
Её рёв как бы оттолкнул меня от неё, я хватил в сторону. Слава Богу, дорога была уже просторней.
Но вырулить потом снова на дорогу чувалы мне не дали.
Я проскочил в прогал меж двумя рядами ёлок, стражей дороги, инстинктивно напрягся и бацнулся в чайные кусты.
