– Бороться с беспорядками. Там Виталь Палыч, он один не справляется, – весело лгал Андрюша. – Вот у ребят спроси.
Девочка недоверчиво выглянула в коридор, а Гродненский и Курочкин ловко выставили ее из класса и, торжествуя, закрыли дверь на ножку стула.
Андрей уселся на подоконник:
– Знаете, как его надо назвать?
– Кого? Виталия?
– Как?
– Числитель.
– Почему? – улыбаясь, спросил Пушкарев. – Нет, вообще-то, подходит, но почему?
– А раз подходит, нечего объяснять. Числитель – и все!
Андрей достал из кармана полоску жевательной резинки в яркой обертке[6]. И огонек зависти зажегся в ребячьих глазах.
– Пожевать хотите? Канадская…
– Это тебе все отец привозит? – ревниво и подобострастно спрашивает Гродненский.
– Угу.
Все четверо усердно начинают жевать.
– А все-таки где он у тебя работает? – интересуется Курочкин.
Андрюша сужает глаза, отвечать не спешит.
– Ты клюкву в сахаре любишь?
– Ну?
– Вот он в каждый сахарный шарик вставляет по клюковке. Такая работа!
Гродненский заливается счастливым смехом, улыбается Пушкарев, а Андрюша серьезно наставляет надутого Курочкина:
– Никогда не спрашивай о таких вещах, понял? Ну не имею я права говорить…
– Нет, я знаю, что если человек… ну, вроде как Банионис в «Мертвом сезоне»…
– Ну хватит! – гаркнул Коробов. И наступило молчание.
Вдруг Леня Пушкарев засопел, заволновался и, страдальчески морщась, объявил:
– Ребята… Андрей… Я хочу вам сказать одну вещь, тоже очень важную и секретную. Я получил недавно письмо…
– От своего толстого друга? – засмеялся Андрюша. – Помните, он рассказывал, что у него был толстый друг в прежней школе?
– Ну был! И что тут такого? У него просто нарушение обмена веществ.
– За это самое ты и выбрал его?
– Он умный человек, понятно? Ты его не знаешь и не трогай его! Пока другие бегали, он умнел…
– И много у вас там было таких чокнутых?
Все трое, согнувшись пополам, хохочут над Пушкаревым.
– Все! Теперь не скажу…
– Ну ладно, пошутить нельзя? От кого письмо-то?
– Из Америки! – крикнул Пушкарев, пятнисто краснея.
– Во дает! – покрутил головой Гродненский. – Ври, да не завирайся.
– Да… не смешно, – хмыкнул Коробов.
– Ну как хотите! – отошел от них Пушкарев, и было что-то диковатое в его взгляде.
А вот и звонок. В дверь начинают так барабанить, что наивный человек может подумать, будто массам не терпится овладевать знаниями. Стул с дверной ручки упал от сотрясения, и шестиклассники ввалились на урок английского.
После болезни и обидного директорского решения Виолетта Львовна смотрит на шестой «Б» сквозь дымку разлуки, словно ей проводы предстоят, а не урок. Нужно быть сильной! Людям кажется, что она разваливается на части, так нет же! И блестят ее глаза, сохранившие на седьмом десятке изначальную детскую голубизну, и осанка у нее торжественно-прямая, и кофточка под жакетом белее первого снега. Подозревают ли дети о том, что происходит с ней, слышат ли что-то щемящее в звонкости ее голоса? Не должны!
– I am very glad to see you again. Good afternoon, sit down, my friends![7]
Все садятся, кроме Забелиной Ани, с виду эталонной отличницы: воротничок, банты, косички…
– Виолетта Львовна, – говорит она улыбаясь. – How do you feel?[8]
– I am quit well, thank you[9].
– Я как староста от имени всех поздравляю вас с выздоровлением… вот. И не болейте больше.
– I`ll try, my dear, I`ll try…[10] – «Англичанка» заметно растрогана. – Скажу откровенно: я скучала, мне не хватало вас… Правда, мне скрасили эти дни чеховские письма – это ни с чем не сравнимое чтение! Ох, друзья мои, растите скорей – вас ждет такое умное, такое грустное наслаждение, как Чехов… Вам можно позавидовать!
Кто-то захихикал. Сколько раз смех был ответом на эти ее «лирические отступления» и сколько раз она давала себе зарок воздерживаться от них! Она прощает им этот смех, вырастут – поймут…
– Но к делу, к делу! – сама себя заторопила Виолетта Львовна. – До моей болезни мы с вами взяли одну тему… Впрочем, нет! Тарасюк Гриша!
Встал приземистый мальчик угрюмого вида.
– Помнишь наш уговор? Если английского для кого-то не было, – для тебя он был, не правда ли? Вон сколько у тебя точек в журнале, и под каждой подразумевается двойка. Итак, устный рассказик на любую из пройденных тем – прошу.
Тарасюк неторопливо пошел к доске, вздохнул, сказал: «Май Сандэу» – и стал складывать слова в предложения так, будто египетскую пирамиду воздвигал из каменных глыб. Пока он ужасает Виолетту Львовну своим произношением, – познакомимся получше с шестым «Б».
Вот близнецы Козловские – смуглые, худенькие, неотличимо похожие. Они заняты марками: отобрали несколько штук из жестяной коробки, завернули в листок бумаги, и Коля Козловский надписывает: «Коробову. Теперь мы в расчете?».
А Коробов только что получил другое послание – фотографию из фильма «Мужчина и женщина»: Анук Эме с Трентиньяном.
– От кого это? – взволнованно любопытствует Гродненский.
Вместо ответа Андрей переводит взгляд на потупившуюся старосту класса.
– От Аньки Забелиной? Она что, в тебя втрескалась?
– А ты не знал? – улыбается Андрюша.
