…А вот другая пара – Галя Мартынцева и Тамара Петрова. Они в близких, но трудных отношениях. Их дружба основана, видимо, на притяжении противоположностей – начиная с внешности. Галка – с косичками, в добротных «мальчиковых» туфлях и школьной форме, а Тамарины узорные чулки, короткая юбчонка, болтающиеся по плечам светлые волосы бросают вызов уставному педантизму, а заодно и подруге.
– У тебя те задачки при себе? Ну, где дроби простые и десятичные свалены в одну кучу? – спрашивает Тамара.
– Сейчас посмотрю… – Галка с готовностью достала тетрадь. – А ты не решила? Могла ж позвонить… Гляди, это легче легкого!
– Да нет, я не для себя. Можно?
– Пожалуйста. – Галка передает ей тетрадь. – А для кого?
Но подруга молча берет тетрадь, выжидает момент, когда внимание Виолетты Львовны целиком отдано произношению Тарасюка, затем переходит к блондинке из другого ряда, о чем-то говорит с ней тихонько и оставляет ей Галкину собственность.
– А почему Родионова сама не попросит? – спрашивает Галка, когда Тамара вернулась. – Как странно…
– Ничего не странно. Ты еще не знаешь, какая она гордая.
В громком шепоте Галки – возмущение:
– А гордая – тогда сама пускай делает, а не сдувает!
– И чего ты такая принципиальная? Если она не успела, если ее вообще два дня в городе не было?
Виолетта Львовна стучит карандашом, чтобы пресечь разговоры, и смотрит на Тарасюка, который намертво замолчал и стоит угрюмый, с капельками пота на переносице.
– That`s enough… You may sit down. You've done your best, I see…[11]
Она наклоняется с улыбкой сострадания над журналом.
– Внимание, друзья! До моей болезни мы с вами взяли одну тему, но не успели раскрыть. Называлась она, вы помните: «А letter to my foreign friend» – «Письмо к моему зарубежному другу». Запишем.
Пока она пишет на доске наивным каллиграфическим почерком, вернемся к девочкам.
– А где это она была… не в городе? – выспрашивает Галка.
– В Рузе. Ну, знаешь, где артисты живут, композиторы… Там коттедж в ихнем распоряжении.
– А ее папа, что ли, композитор? Или артист?
– Нет, папа у нее обыкновенный. У нее мама всех знает.
– Как это – всех знает?
– Ну, не имею понятия. Просто всех знает. Интересная женщина.
Галка примолкла: это надо обдумать.
– Поймите, как это важно, – говорила Виолетта Львовна, – уметь написать грамотное письмо за рубеж. Чтобы там сказали: как умны и культурны советские дети! Как хорошо они излагают свои мысли!.. Каждая ошибка в таком письме поставит в неудобное положение не только вас, но и… Гродненский, stop talking, please!..[12] но и вашу школу, ваших педагогов и так далее. В такой корреспонденции мы защищаем честь и достоинство – да-да! – достоинство и честь нашей страны и ее молодого поколения!
В душе Виолетты Львовны жил пафос. Жил и требовал выхода.
– Do you understand me?[13]
– Yes, I do[14], – сказал Андрюша Коробов. – Если мы чего не так напишем, может начаться война!
– It's not fun[15], Коробов! Война – это не повод для шуток, это огромное несчастье… Все записали тему?
И тут Гродненский, ухмыляясь, объявил:
– А Пушкарев получил письмо из Америки!
Класс очень развеселился, а Леня Пушкарев судорожным жестом убрал с парты белый прямоугольник письма, не дававший ему покоя все это время.
– Из Америки? Это интересно… – Виолетта Львовна слегка растерялась. – О чем же тебе пишут? Не секрет?
– Секрет! – выкрикнул Леня. – В том-то и дело… – Он свирепо глянул на Гродненского. – Может, я вообще ничего не получал?!
– А что спрятал?
– Оно личного характера? – вмешалась Виолетта Львовна.
– Общественного. Самого общественного характера!
– Тогда, может быть, мы все дадим честное слово, что сохраним его в тайне… и ты познакомишь нас… Дадим слово, ребята?
– Дадим! Честное-пречестное! – зашумел шестой «Б», все еще не вполне веря.
– Прямо здесь? Сейчас? – растерялся Пушкарев.
– Indeed, my boy, naturally…[16]
Могла ли Виолетта Львовна отказаться от такого?! В один миг все посторонние интересы утратили значение – и торжествовали ее предмет, ее тема!
Пушкарев достал письмо и пошел к доске. На конверте глаз опытного филателиста мог издали распознать редкую и ценную марку. Леня достал листок, расправил его, побледнел и, глянув на класс, стал читать:
– «How do you do, dear mister Pushkarev…»
– Эй, мистер, давай сразу по-русски, чего там! – громко сказал Андрей, у которого недоверчиво и ревниво кривился рот.
– Коробов забыл, что у нас урок английского, – вмешалась Виолетта Львовна.
– Сейчас некогда, слишком важное дело! – крикнул Гродненский, который сам, без разрешения, сел на первую парту в качестве третьего.
Пушкарев предложил компромисс:
– Я сперва переведу, а потом прочитаю. Какая разница?
И учительница с улыбкой отошла к стене.
«Невзрачный» – кажется, так мы представили Леню Пушкарева вначале? Ничего подобного, характеристика отменяется. Вдохновение, ответственность, собранность, гордость и к тому же шалое, веселое что-то – все это светится на его лице. Это его звездный час!
И он читает:
–
