Весна на новом месте ворвалась буйно, как степной ветер, ослепляя ярким солнцем и пьяня запахом талой земли. Кун-тугды жадно внимал этому времени года – времени надежд и обновления. Каждое утро он выходил из терема, вдыхая полной грудью свежий воздух, настоянный на ароматах цветущих садов и влажной земли. Живительная сила, казалось, проникала в каждую клеточку его тела, изгоняя зимнюю скованность и усталость. Здесь, на берегах великой реки, он лелеял мечту о новой жизни, стремясь оставить позади горький пепел старых обид и неудач. Но весна – это не только пробуждение, но и время тяжкого труда. Земля требовала заботы, скот – ухода. От зари до зари трудились люди, не зная усталости. И князь не чурался забот: то один, то другой вопрос требовал его участия. От Юрия прибывали все новые и новые переселенцы, в основном лютичи. Более тысячи семей обживались на новой земле, возводя дома и распахивая поля. Разросся и городской посад, увеличившись почти вдвое, и Кун-тугды все чаще задумывался о возведении стен вокруг города.
Золтан, вернувшийся из похода, словно в одночасье повзрослел. Кун-тугды с удовлетворением отмечал уважительное отношение к княжичу со стороны воинов, прошедших с ним бок о бок. Наблюдая за сыном, князь видел перемены не только во взгляде, но и в осанке, в движениях. Исчезла мальчишеская угловатость, уступив место уверенности и сдержанности. Голос окреп, стал ниже. В разговорах Золтан предпочитал сначала выслушать всех, и лишь затем молвить слово. Однако, сердце Кун-тугды тревожила тень грусти, поселившаяся в глазах сына. Однажды, во время вечерней трапезы, князь не выдержал и прямо спросил о его переживаниях. Золтан долго молчал, глядя на пляшущие языки пламени в очаге, а затем тихо произнес:
– Отец, я влюбился в боярскую дочь. Князь Юрий обещал быть сватом, если ты дашь согласие, но я боялся тебе признаться, не зная, как ты на это отреагируешь.
Кун-тугды отложил нож и с интересом взглянул на сына. В его сердце разлилось тепло. Золтан, его первенец, его гордость, наконец, повзрослел и готов связать свою жизнь с другой. Князь улыбнулся, вспоминая свою молодость и первую любовь. Да и князь повёл себя как хороший сюзерен, не стал идти против отцовского слова.
– Золтан, сын мой, что может быть лучше любви? Я рад слышать это. Конечно, я дам свое согласие. Если Юрий обещал быть сватом, значит, девушка из достойной семьи. Не тревожься, сын. Любовь – это дар небес, и я благословляю твой выбор. Кто она? Как ее имя? Расскажи мне о ней.
Золтан облегченно вздохнул. В его глазах вновь заискрился огонек.
– Ее зовут Арина, дочь боярина Кошки. Она добра, умна и очень красива, отец. Я видел, как она помогает бедным и заботится о раненых.
Кун-тугды одобрительно кивнул, радуясь выбору сына. О боярине Кошке шла молва как о человеке честном и несгибаемом, столпе справедливости, на которого можно положиться в любом деле. Занимался Кошка торговлей широкой, в последнее время его струги и в Византию хаживали, и к свеям, и к даннам. Поговаривают что боярин содержал ватаги удальцов, промышлявших пушниной в глухих лесах. Кун-тугды задумался. Боярин Кошка – фигура значимая, его влияние в княжестве пусть не велико, за то богатство приумножается с каждым днем. Такой союз пойдет на пользу роду, укрепит его позиции. Однако, Кошка славился своей независимостью и прямотой, что могло создать определенные сложности в будущем. Но, разве не в этом и заключается суть жизни – преодолевать препятствия и находить компромиссы?
– Арина, дочь Кошки… – проговорил князь, словно пробуя имя на вкус. – Хороший выбор, Золтан. Боярин Кошка – человек уважаемый. Завтра же отправлю послание Юрию с благодарностью и соглашением. И сам навещу его, чтобы обсудить все детали сватовства. Золтан просиял. Он вскочил с места и, подойдя к отцу, крепко обнял его.
– Спасибо, отец! Ты сделал меня самым счастливым человеком на свете.
На высоком валу Белгородской крепости, словно изваяние из стали и мужества, застыл воевода Ратмир. Взор его, закаленный в битвах, пронзал туманную даль, где Днестр, извиваясь, терялся в мареве горизонта. Вокруг Белгорода, вопреки бушующему пожару галицкой распри, царила зловещая тишина. Обманчивое затишье перед бурей. Память хранила воспоминания о том, как этот город не раз становился ареной кровавых схваток, когда орды кочевников, словно саранча, накатывали на причерноморские степи, ведомые жаждой добычи и славы. Но на этот раз угроза надвигалась с Запада, в лице разъяренного венгерского короля.
