Существует генеральная линия развития. Мы умрем, и новое поколение будет поколением рабочих.
– Да, но кто будет делать грязную работу? Не могут же все сидеть здесь.
Прочтите страницу 309 моей книги «Исторический материализм»[271]
– Но всегда будет некомпетентность.
Боже мой, я этого не вынесу. Ну в таком случае никто не заставит меня доверять моему доктору. Я думаю, что Анатоль Франс был великим писателем, но у нас с Франсом нет общей экономической основы.
Есть более важный вопрос: о диктатуре пролетариата и о ликвидации диктатуры пролетариата.
У нас всегда будут различия в умственных способностях, но когда существует ситуация, при которой большой ученый говорит мне: «Вы должны больше делать в вашей отрасли», в этом нет никакого угнетения.
Мы считаем, что благодаря интенсивному развитию экономических сил нам удастся добиться роста машинного производства без капиталистической конкуренции.
Между двумя рабочими будет такая же конкуренция, как между двумя писателями.
– Вы думаете, что не будет никаких несчастий, разочарований, трагедий?
Всегда будут несчастная любовь, личные трагедии, идиоты и дефективные, для которых мы будем строить больницы. Но индивидуальные амбиции исчезнут, потому что для них не будет основы. Будет другой тип личных амбиций; лучше других служить обществу, и не из материальных соображений, а только из духовных.
Мы, коммунисты, сегодня являемся продуктом старого общества. Мы часто вынуждены бороться против старых традиций в самих себе. Когда ребенок учится читать, он должен прилагать усилия, но потом уже бессознательно читает без каких-либо усилий. И эта связь между одним человеком и другим человеком, в конце концов станет такой же простой, как чтение.
– У вас возникнет идеальный мир, а это против человеческой природы. Как вы думаете, Господь Бог его примет?
6 дек., вторник
Во второй половине дня Серж отправился в БОКС, чтобы разобраться в моих делах. Вскоре он позвонил оттуда, чтобы сказать, что с моим отъездом все устраивается и что мы должны немедленно приехать на беседу с Каменевой. Мы взяли извозчика, и, хотя было только три часа, уже начинало темнеть, когда мы подъехали к фантастическому каменному дому, где располагалась головная контора БОКС. В дверях мы столкнулись с уходившей Каменевой. Увидев нас, она как будто смутилась и сказала, что не ожидала меня встретить, но, конечно, рада, что я пришел. Она вернулась в свой кабинет и села за стол. Затем, после нескольких вежливых вопросов о моем визите в Ленинград, спросила, чего я хочу от нее. Я сказал, что это она послала за мной, и что она лучше знает, что мы хотели обсудить. Затем она объяснила, что не в силах больше оплачивать мои расходы, поскольку во вверенном ей фонде осталось только 2000 рублей. Я сказал, что хотел бы получить эти деньги и вернуться в Нью-Йорк. Она ответила, что, поскольку ничего не было сказано о том, что БОКС оплачивает мне проезд в Нью-Йорк, она должна спросить об этом комитет. Я сказал, что секретарь Коринец пообещал мне в присутствии Биденкапа, что мне оплатят обратный билет, и спросил, был ли Коринец уполномочен давать такие обещания. Она сказала, что он не мог взять на себя такую ответственность. Мы холодно расстались с пониманием того, что она разузнает в комитете детали механизма финансирования.
Кажется, это был день моих поражений. Мы пошли по бульвару к Страстной площади. Сияла луна, очень холодный воздух едва ли не хрустел. Мы осмотрели стоящий на площади монастырь с прекрасной церковью, все пять куполов которой были усыпаны звездами.
Оттуда мы спустились по бульвару к Цветной площади[272], где на коньках и санках катались дети. Обратно мы поехали на трамвае «А», но в нем была сильнейшая давка, так что нам с трудом удалось вырваться из вагона и тем спасти свои жизни. Потом мы зашли в маленькую столовую Дома Герцена, где расположены все писательские организации[273]. В столовой было пусто, так что у нас получился очень тихий и (из-за очень неспешного обслуживания) продолжительный обед.
В 6 часов вечера у меня была встреча со Станиславским. Секретарь мэтра пригласила в свой собственный удобный кабинет Станиславского, который величаво вошел с очень серьезным видом. Он сказал, что некий комитет со всем тщанием прочитал рукопись моей пьесы «Американская трагедия» и представил ее синопсис на русском языке. Он сказал, что ему пьеса очень понравилось и лично он был бы очень рад ее поставить, но специалисты вынесли решение, что она не сможет пройти цензуру – прежде всего из-за религиозных мотивов и из-за того, как показаны в пьесе отношения между работодателем и работником. Он сказал, что ему было очень больно отказываться от пьесы, поскольку он очень хотел ее поставить.
