Не в силах смириться с этим мрачным известием, с потерей брата и друзей, Аалийя и сбежала из дворца – чтобы сделать все, что в ее силах.
«Но что еще я сейчас могу сделать?»
Тазар застонал, привлекая ее внимание:
– Помяни демона… По-моему, у нас еще какая-то беда.
Аалийя развернула свою лошадь к пандусу, ведущему со двора – по которому, нахлестывая своего мула, во весь опор гнал чааен Граш. Шесть колоколов назад он исчез в огромной школе, где собрал всех ученых Дома Мудрости, всех его алхимиков и иеромонахов, озадачив их этой единственной угрозой. Судя по тому, как чааен спешил сейчас к ним, Тазар наверняка был прав.
«Надвигается беда».
Подъехав к ним, Граш спрыгнул со своего мула и начал опускаться на колено. Аалийя махнула ему, приказывая встать.
– Чааен Граш, что случилось?
Он ответил, хватая воздух ртом и запинаясь:
– Ваша Блистательность, мы… мы ошиблись!
Аалийя напряглась.
– Насчет Катаклизма Гая?
Чааен кивнул, сглотнув, чтобы перевести дыхание.
– Вот именно.
Тазар сжал кулаки. Они оба знали, на какой риск пошла Аалийя.
«Если я спровоцирую напряженность в городе без всякой на то причины…»
Но Граш еще не закончил.
– Этот катаклизм будет намного серьезней, чем мы предсказывали.
– Что? Почему? – Аалийя наконец полностью сосредоточилась на чааене. – Объясни, что ты имеешь в виду!
– Прошу прощения, что подвел вас, Ваша Блистательность! Ранее я был слишком ограничен в своих исследованиях, слишком сосредоточился исключительно на городе, не видел ситуацию во всей ее широте…
– Ну выкладывай уже! – сердито рявкнул Тазар.
– Привлекши к этой проблеме все внимание Бад’и Чаа, мы расширили сферу своих исследований, охватив как и многие другие земли, так и глубже погрузившись в историю – вплоть до древних записей, которые лежат в тени Забытого Века. Есть ученые, которые посвятили этой проблеме всю свою жизнь. Я не подумал проконсультироваться с ними раньше, желая побыстрей…
Аалийя прервала его.
– Так что показали тебе эти исследования?
Граш поднял голову, и на лице у него отразился ужас.
– Катаклизм этот, несомненно, сильней всего ударит по городу – но и
У Аалийи похолодели руки и ноги.
Граш повернулся к небу.
– И когда притяжение луны все сильнее…
Его слова сошли на нет, оставив невысказанной катастрофу, которая за этим последует.
Аалийя проследила за его взглядом, устремленным к горизонту, к лику луны. Даже без мощных линз школы она могла различить гневный румянец, окаймляющий его серебристую поверхность.
Аалийя знала, что это предвещает.
Начало конца.
В ожидании конца Канте уткнулся лбом в прутья своей камеры, глядя на открытые дверцы очага. Железная маска на углях светилась огненно-красным.
Рами подошел к нему.
– Похоже, твой братец был прав насчет того, сколько времени требуется этой железке, чтобы нагреться. Второй утренний колокол может прозвенеть в любой момент.
– Надеюсь, что он, как обычно, засидится над своими яйцами всмятку, не спеша выкурит трубочку, а затем немного вздремнет для лучшего пищеварения. – Канте покосился на Фрелля и Кассту. – Нам, конечно, тоже не помешало бы немного вздремнуть…
Никто из них так и не сомкнул глаз.
Единственным изменением в этих пределах было то, что тело Гила наконец убрали. Канте подозревал, что лишь по той причине, чтобы Микейну не пришлось терпеть зловоние испражнений и желчи, тем более что туша Щита покоилась слишком близко к тому же очагу и нагревалась вместе с железной маской. Король по возвращении был бы явно недоволен. Зная Микейна, Канте не сомневался, что тот хотел бы насладиться ароматом горелой плоти своего брата в самом его чистом виде.
Поскольку заняться было больше нечем, он продолжил свое бдение перед очагом.
По крайней мере, затянувшая пытка в виде наблюдения за тем, как железо все сильней накаляется на углях, предоставила Канте уйму времени, чтобы поразмыслить над своими подходами к жизни. Окончательный итог оказался не в его пользу.
– Он слишком часто думал только о себе.
– Бывал мелочен, когда мог быть добрым.
– Не проявлял должной благодарности за дарованные ему блага.
– Частенько не вступался за тех, с кем плохо обходились.
– Иногда находил удовольствие в боли других людей – в основном когда те этого заслуживали.
Поэтому Канте простил себе этот последний недостаток.
И все же один аспект тяготил его больше всего.
«Я слишком озабочен тем, как мир воспринимает меня, любимого, – вместо того чтобы хоть иногда поставить себя на место кого-нибудь другого».
Он вздохнул при этой мысли.
И вот теперь это его качество могло погубить весь мир.
Тут его внимание привлекли какие-то голоса и шум за дверью. Фрелль встал, как и Касста. Рами просто держался рядом с Канте.
Громко забрякал второй утренний колокол, звон которого стал еще громче, когда охранник сбросил щеколду и открыл дверь.
Рами пробормотал:
– Хотя у твоего брата может быть целое множество недостатков, нерасторопность в их число явно не входит.
