Вновь слившись с ним, она почувствовала, как тепло ее жизни перетекает в него – жар, гораздо более сильный благодаря своей чистоте. Никс использовала свой напев, чтобы влить это тепло в ладонь и пальцы, а затем схватила ими это ледяное сердце и наполнила его жизнью, вытекающей из ее раны.
Никс мысленно перенеслась в тот момент в пещере, когда она точно так же чувствовала сердце Даала, как и сейчас. Только тогда он дал ей клятву, произнесенную не его голосом, а этим самым сердцем: «Я не оставлю тебя».
Никс намеревалась заставить его сдержать это обещание и еще крепче сжала свои призрачные пальцы, выкованные из напева и крови – требовательно, решительно.
– Не нарушай данной мне клятвы! – горячо потребовала она.
А потом немного выждала, затаив дыхание.
И вот наконец этот кулак из мышц у нее в руке задрожал, содрогнулся и начал размеренно биться в ее призрачных пальцах. Никс разжала их, но все еще держала поблизости. Теперь уже и грудь Даала стала вздыматься под ее настоящей окровавленной ладонью. Она не отпускала руку, пока эти судорожные сокращения не превратились в нормальные вдохи и выдохи.
Его закатившиеся было глаза вернулись на место, пошарили по сторонам, а затем нашли ее.
– Никс?.. – прохрипел он.
Она облегченно вздохнула. Даал попытался сесть, приподнявшись на локте, но Никс удержала его.
– Не двигайся!
Хотя его тело еще дрожало от остаточного холода, это ее требование не имело никакого отношения к отравлению. Она хотела, чтобы он не шевелился, по совсем другой причине.
Все еще связанная с ним кровью и прикосновением, Никс углядела у него внутри слабое золотое свечение. Этот мерцающий след был всем, что осталось от золотого уголька Хагара. Только теперь это сияние стало ярче и как будто поднималось, подобно нагретому воздуху – словно золотое тепло стремилось вырваться из холодного тела Даала.
Он пошевелился.
– Что за?..
– Тс-с!
Никс боялась спугнуть то, что видела – или разрушить иллюзию.
И тут это золотое свечение вдруг заклубилось облаком, становясь то ярче, то темнее. Потом это облако разделилось на две вытянутые половины, на одной из которых проявились довольно четкие светлые и темные полосы. Вторая, все так же вихрясь, превратилась в некое подобие длинного звериного тела с остроносой головой, из макушки которой извергались два высоких золотых фонтана.
Никс узнала этот силуэт.
– Дхельпра…
Даал все еще мутным взглядом недоуменно огляделся по сторонам.
Никс изо всех сил пыталась понять, что это может значить. Представив себе пещеру за троном Дрёшры – место последнего упокоения возлюбленного бронзовой королевы, – она вспомнила, что последним, что там увидела, была юркая дхельпра, с ее полосатым хвостом и длинными ушами, пристроившаяся у крыльев увядшего короля. Исполнив свой последний долг, та излила свой дух – улетучилась, на миг проявив себя в фантоме обуздывающего напева, – прежде чем окончательно исчезнуть во тьме. Никс тогда думала, что это было своего рода прощание, последний акт, отмечающий окончание долгого бдения. Но это могло быть и чем-то большим…
Чем-то вроде последнего послания.
От Дрёшры.
Внедренным обуздывающим напевом в ее спутницу.
Хотя Никс и подозревала, что между всеми тремя – Дрёшрой, дхельпрой и манкраем – существовала куда более тесная связь, некое слияние цели и духа, сформировавшееся за время долгого совместного бдения. Как бы то ни было, она приняла это послание близко к сердцу.
Догадываясь, о чем ее просят, Никс потянулась к золотой дхельпре и использовала нити обуздывающего напева, чтобы мягко разорвать последние путы, связывающие ее с Даалом. Он слегка охнул – скорее даже тихонько вздохнул.
Как только дхельпра была освобождена, Никс знала, куда ее нужно доставить. Там, в той пещере, этот сияющий дух – после того, как излился из своего тела – переместился в другое: в темную гору своего павшего короля.
Теперь Никс и сама последовала в том же направлении. При помощи сети из обуздывающего напева она перенесла золотую сущность уголька в Баашалийю. А потом с мольбой на устах забросила дхельпру обратно домой, в изумрудный погребальный костер – последнее пламя великого сердца.
И в этот момент золото вспыхнуло ярким солнцем, которое продержалось еще несколько мгновений, в то время как откуда-то издалека донесся еле слышный заунывный вой, словно зовущий кого-то домой.
А потом это солнце рассыпалось само по себе, погасив изумрудный огонь. Хотя исчез он и не весь, оставалось надеяться, что этого было достаточно. Может, это было последнее послание живым – касательно того, что некоторую часть ярости никогда не получится сокрушить полностью, с нею можно лишь просто смириться.
Как бы там ни было, перед Никс засияло новое золото, теплое и знакомое.
– Баашалийя…
Даал приподнялся на локте – все еще слабый, все еще дрожащий от холода, но живой – и хрипло прошептал, огромными глазами уставившись на Баашалийю:
– Он вернулся…
