Но… стал бы я звонить Аннауту, если бы провалил работу и он это знал? Учитель был довольно демократичен с нами. Но все равно контролировал каждый шаг. Оставлял инструкции на случай успеха, на случай неполного успеха, на случай провала. Даже инструкции на случай своего проигрыша и смерти. Только они не пригодились.
Косточка высосан напрочь. Не похоже, чтобы иллюзиониста беспокоило его здоровье. Так кому он звонил? Учителю?… или кому-то другому?
Вот оно: Иллюзионист проецировал себя вместо того, чтобы явиться лично потому, что ему не нужен Каррау. У него уже есть город. Он просто хотел меня убить.
Кто-то меня заказал.
В спину подул пронизывающий ветер. Тень прижалась к ногам, отвечая на беспокойство.
– Я не знаю наверняка, – сказал я ей. – Это может быть и не Принц.
Это может быть и Терция, разъяренная моим отказом. Она ведь разрушает то, что ей не подчиняется. И Эракан, оставшийся в городе на правах гостя. Старик поправлялся от инсульта, который я ему устроил. И один его учеников, сбежавших из города. И кто-то новый, о ком я прежде не слышал или не задумывался.
Тень пульсировала в такт моим сомнениям. Она была уверенна: Принц.
Следом за Косточкой я двинулся к вокзалу.
Здесь царили ночь и ноябрь. Воздух противно лип к одежде, клочья тумана – к фонарям, похожим на высокие черные деревья, каждое из которых плодоносит единственным комком света. Куб вокзала, как и в реальности: тесное здание, выкрашенным каким-то гением в лимонный цвет. На табло, словно оно сломано, с безумной скоростью высвечивались и гасли объявления о прибытии поездов, но все пути, смутно видимые вдали, пустовали. Пространство над рельсами дрожало натянутыми струнами. На изнанке Каррау никто в него не входил, и не выходил, город хранил свою целостность.
Я не увижу, как Косточка садится на поезд – но могу посмотреть, куда он взял билет. Через узкие высокие ворота, украшенные сценой охоты на оленей, через пустынную площадь, и приоткрытую тяжелую дверь я шагнул в здание вокзала… и задохнулся.
Зал ожидания, огромный как стадион, заполняла толпа человек-отпечатков. Они бродили каждый по своему маршруту. От кресел к кассе, от кассы по кругу, из одного угла к противоположному. Они не сталкивались и не соприкасались, как будто видели друг друга, хотя – не видели. Каждый повторял схему своих последних часов в Каррау. Свет от призрачных локомотивов прорезал человеческую массу, высвечивая четче поплывшие от времени, лица. Вслед за светом оживал и шипел громкоговоритель. Человеческие отпечатки застывали вслушиваясь. И возвращались к маятниковому движению.
Под стеклянным полом двигалась, иногда вспучивая его, бурая масса.
Я вошел в зал, и стал частью толпы. Тени одна за другой сдвигались, чтобы не толкнуть меня и не задеть. Косточку среди них было не разглядеть, как ни вытягивай шею.
Сначала я проверил, подходил ли он к кассам. Потом – к лотку с газетами. Потом пошел по диагонали – и впервые заметил отпечаток мертвеца. От уезжающих он отличался яркостью и какой-то потерянностью во взгляде, что ли. И чем пристальнее я смотрел, тем больше мертвецов замечал. Логично: здесь охотничьи угодья вампиров. Безопаснее убивать тех, кто лишь приехал, и о чьем прибытии еще не знают, и тех, кто покидает город, и чьего возвращения не ждут.
Один из мужчин показался издали похожим на Косточку. Я ринулся за ним через толпу – и столкнулся с рыжей женщиной. Отпечаток, которого я принял за Косточку, повернулся, делая круг.
– Молодые люди больше не извиняются? – Женщина оглядела меня с ног до головы, заставляя вновь облечься образом тела. – Вы меня едва с ног не сбили!
Она была яркой. Во-первых, совсем свежий след. Во-вторых – след смерти. Лет сорок пять, пальцы сжаты на длинной ручке чемодана с колесиками, легкое серое пальто туго затягивает худощавую фигуру, но один рукав оторван, а по центру – темное расплывающееся пятно. Солнечно-оранжевые вьющиеся волосы взлохмачены.
– Простите, мэм. Я не заметил.
Я отступил. Женщина кивнула, принимая извинения, и сощурилась, всматриваясь в толпу.
Ладно, почему бы и нет…
– Вы, случайно, не видели этого человека? – Я вообразил лицо ученика иллюзиониста и достал фотографию из кармана. Протянул женщине.
Мертвая Мэри Поппинс мазнула по снимку взглядом:
– Такой же как вы, нетерпеливый. – Сообщила она.
– Простите?
– Толкнул меня у туалетов.
Я вытянул шею, пытаясь разглядеть указатели уборных.
– Вы не видели моего мужа? – Спросила вдруг женщина. – Он большой и с добрыми глазами…
– Нет, мэм. – Пройдет несколько суток, прежде чем память перестанет беспокоить ее. Прежде, чем она растает. – А где здесь…?
– Я вас провожу. – Рыжая вдруг подхватила меня под руку, увлекая к дальней стороне зала. Прикосновение ее было теплым и легким. Чемодан на колесах, который она тянула свободной рукой, подпрыгивал на полу, вспучивающемся и опадающем, как будто снизу что-то дышало.
– Может быть, Генри там ждет… – Дернула решимо застрявший на бугре багаж. Улыбнулась легко: – Меня зовут Жанна, кстати.
– Конрад. Жанна… вы давно на вокзале?
