Она закричала – визгливое, острое как иглы, слово, которое впилось в каждый дюйм тела раскаленной застревающей болью. И, прежде чем я успел ответить, двинула меня в лицо кулаком, одетым в железную перчатку. Я пытался прикрыться, но материал прошел сквозь руки. Мир развалился на тысячи осколков, я потерял концентрацию и ориентацию в пространстве.
Под животом было твердо и мокро, остро пахло мочой. Я перевернулся, избегая удара ногой по ребрам – он достал, но вскользь. Хотел схватить чернокожую за икру, но она отдернула. Опять двинула меня ногой – на этот раз в бедро. Мне конец, если я не встану.
Конец, если я останусь невооруженным.
Я потянулся за мечом через пространство. Представляя тепло рукоятки в ладони, его успокаивающую хищную тяжесть.
Скрежет стали по камню и выкрик "Нет!" чернокожей раздались одновременно.
Призывая оружие, я провел им под тонкой стеклянной пленкой, закрывавшей прорехи пола, и вспорол ее.
Колдунья вновь запела, но это больше не помогало. То, что таилось под землей, вырвалось, как гнойник. Даже раньше, чем лопнуло успокаивающее заклинание чернокожей.
Трупы – и человеческих мертвецов, и неживых вампиров – подбросило вверх и смяло в сплошной комок плоти. Алое, коричневое, багровое мелькнуло перед моим лицом – кажется, когтистая лапа, или когтистый гребень. Оно выскочило из-под пола, взламывая плитки, завернулось в разломанные тела, как в плащ, и снесло крышу здания, вылетев в холодную декабрьскую ночь.
Импульсом меня швырнуло назад в тело, а тело вывернулось в судороге.
Лежа в узкой постели, в доме Веры, я почувствовал это еще раз: радость болезненного заразного освобождения, словно прорвала гнойная рана. А затем – как рушатся стены. Вокзал упал. Каррау содрогался.
За стеной тонко и перепугано закричала девочка.
Я ошибался. Все время ошибался: разрушения несли жертвы. Они умирали до, а не после того, как здания падали. И нечто воровало их тела.
Я съежился на постели, удерживая голову двумя руками. Волны жара и холода накатывали друг на друга, схлестывались, заставляя то потеть, то дрожать. Сердце колотилось как у воробья, секундная тяжесть в боку сменилась острой тошнотой. – Тонкое тело, мстя за неподготовленное возвращение, беспорядочно дергало рычаги гуморальной системы.
Мир мерцал квантовой дрожью, на границе зрения танцевали светящие линии и шары. Воздух светился зернами растревоженной реальности. Только Тень на полу раскинулась неподвижной глянцево-черной лужей. Она ждет. Всегда ждет, пока я упаду. Глядеть на нее – все равно, что перегнуться через балкон небоскреба, рассматривая асфальт. Притягивает. Голова кружится. И затылку щекотно от предчувствия ладони, что вот-вот ляжет на лопатки и подтолкнет вниз.
Я маг Каррау. Но я не чувствую города. Не управляю им. Даже не могу сделать так, чтобы такси вовремя приходило. Если (когда) немертвые поймут это – мне конец.
И все же полегчало до воздушной пустоты в голове: здания падают не из-за того, что город отвергает меня, словно чужеродный орган. Не из-за того, что я отобрал его у Эракана. Это не моя вина.
Держась за стену, я встал. Прошелся, спотыкаясь, по комнате, восстанавливая управление занемевшими конечностями. Попил воды из оставленного Верой кувшина и сменил майку. Затем выключил свет и зажег свечу. Рука привычно потянулась за штору – на подоконнике, у изголовья кровати, я держал Таро.
Обещал Вере не магичить в доме, но один расклад – это даже не колдовство. Так, консультация. А мне нужны ответы… хотя бы намеки.
Подвинул ближе тумбу и сел по-японски в постели. Долгих семь минут смотрел на свечу, отсчитывая ее мерцания, треск и собственные выдохи. Мир упростился. Потерял иллюзорность словесного описания, обрел привкус глубины. Приятное легкое чувство.
Мои Таро деревянные и в них не хватает Справедливости. Сломал карту, выручая Давида. Потому мир мой лишен ныне воздаяний за преступления и наград за добрые дела. А чей нет?
Глядя на огонь, я вытряхнул дощечки из чехла. Колода теплела, пальцы скользили по лаку. Перевернуть, сложить, перемешать. Перевернуть, перемешать. Разбить на две стопки. Соединить. Я – алхимик. Работа моя легка: отделить плотное от тонкого, сложное от простого, пошлое от священного. Зерна от плевел. Прошлое от будущего. Настоящее от иллюзий. Смерть от жизни.
А затем слить воедино.
Перебор карт углублял паутину легкого транса.
– Что убивает Каррау? – Шепотом я задал направление расклада. Огонек свечи щелкнул и погас, чтобы тут же вспыхнуть. – Какое завтра исходит из дня вчерашнего?
Внутренний толчок – словно невидимый кукловод дернул нить. Первая карта, прошлое: Король пентаклей. Воинственный, мудрый – и прагматичный, как семидесятилетний банкир. Это Лар из Ларов, основатель крепости Каррау. В мерцании свечи показалось, что Король на карте склонил на бок голову, смерив меня неодобрительным взглядом.
