Она выбила из его руки кубок, залив красным вином ярды скатерти и посуду, потом взяла Фичино под локоть и подняла. Ему потребовалось время, чтобы утвердиться на хромой ноге, однако скоро Фичино уже стоял, глядя на Цинтию. Тоска в его глазах грозила затянуть и ее. Она попросила богов, насылающих видения, не разлучать душу Фичино с телом хотя бы ненадолго.
– Хорошо,
– Велите отнести Лоренцо в тихую комнату.
– Он не может стоять.
– Значит, вместе с кроватью! Еще потребуются жаровня и котелок. И две бутылки бренди.
– Что с ним,
Цинтия едва не дала ему пощечину, но заметила слабую улыбку и поняла, что к философу вернулось его переменчивое настроение. Сама она улыбаться не могла, но видела, что с Фичино все будет хорошо.
Если, конечно, Лоренцо не умрет, но в таком случае ничто не имеет значения.
Лоренцо де Медичи умирал.
Руки и ноги у него скрючились и мучительно ныли, а любое движение доставляло нестерпимую боль. Однако это было еще не худшее. Кожа стала горячей и очень сухой, и Цинтия знала, что у него все зудит; почки начали отказывать, и близился миг, когда ничто на земле его не спасет… за исключением средства, которое спасло Галеаццо Марию Сфорцу. А она скорее убила бы Лоренцо, чем такое допустить.
Цинтия захлопнула дверь тихой комнаты, услышала, как заперся засов. Ключи были у Лоренцо и Джулиано. Либо один брат откроет дверь, либо другой.
Фичино наливал бренди в котелок. Цинтия сняла с груди подвеску, открыла, всыпала желтый порошок в жидкость.
– Что это? – спросил Фичино.
– Экстракт безвременника.
– О, – чуть слышно проговорил поэт.
Теперь все зависело от правильно подобранной дозы и времени. Лоренцо должен был пить две мерные ложки настойки каждый час. Цинтия принесла из комнаты наверху маленькие немецкие часы; через десять минут стало ясно, что просто смотреть на стрелки невыносимо. Тогда Фичино начал читать под тиканье стихи – он знал наизусть целые тома. Прошел первый час. Еще две ложки. Второй час. Еще две. Третий. Фичино охрип и жалел, что у них нет бутылки бренди без лекарства. Цинтия пыталась петь, импровизируя, как в конце лета, но ничего не вышло. Она не могла сочинить слова. Даже песню вспомнить не могла. В ней не осталось музыки.
К седьмому часу Лоренцо заметно расслабился. Он попросил и выпил немного воды. Цинтия влажной губкой протерла ему лоб, затем, по его кивку, руки и ноги. Пальцы у него почти распрямились.
После того когда Цинтия дала ему дозу восьмого часа, Лоренцо набрал в грудь воздуха и произнес: «Ну, Луна…» Следующие пятнадцать минут по часам все молчали. Затем Лоренцо начал читать стихи. То был Данте Алигьери, из
Фичино подхватил строки Вергилия-волхва, и оба перешли на речитатив; Цинтии не хватило запала включиться в игру, но время побежало быстрее. Когда поэт добрался до ночного светила, Цинтия поняла, что должна улыбнуться при слове «Луна», и улыбнулась, каковы бы ни были ее настоящие чувства.
На двенадцатом часу Лоренцо сел. Он вынул из мешочка на поясе ключ от комнаты и протянул Фичино. Лицо поэта просияло чистой и абсолютной радостью.
Когда тот ушел, Лоренцо повернул голову и произнес холодно:
– А теперь,
И она рассказала.
– Савонарола… кажется, я его припоминаю. Один из тех, кто пришел во Флоренцию за свободой и первым делом потребовал запрета всех свобод, что им не по нраву. А кто тот божественный император, которому он… молился?
– Дайя. Максимин Дайя.
– Не помню такого. Обожествленных правителей так много. Возможно, и меня когда-нибудь обожествят. Впрочем, полагаю, этот Дайя не дружит с Минервой. Вы можете объяснить гонфалоньеру, как найти дом?
– Я могу сама его туда отвести.
– Нет.
– Я… понимаю, Великолепный.
Она не знала, есть ли смысл просить пощады для Витторио. Возможно, их только сошлют. Однако Цинтия подумала про
– Что, во имя Гекаты, вы делаете?
Она подняла голову.
– Чтобы спасти вашу семью, я должен проболеть еще чуть дольше. Возможно, даже умереть на день или два. Итак. Миланцы, или византийцы, или те и другие вместе нападут на нас со дня на день. До зимы есть время лишь для одной кампании; если город падет, тепла придется ждать долго. Нам нужны войска, и быстро. Знаете ли вы герцога Урбинского, Федериго? Его сын был прошлым летом в Кареджи.
– Я знакома с ним, Великолепный.
– Хорошо. Федериго – последний благородный человек в Италии, а к тому же лучший кондотьер – боги ведают, как возможно такое сочетание. Вы отвезете ему контракт – надеюсь, у нас где-нибудь есть бланк. – Лоренцо мрачно улыбнулся. – Скажите ему, что Византия наступает. Его герцогство пытаются присоединить к римским государствам уже много лет, и он ненавидит Империю всеми потрохами.
