— Я в порядке. И долго они так могут гореть?
Клинвар разглядывает меня изучающим взглядом, от которого снова хочется сбежать. Такое чувство, будто он меня оценивает. Вот прям как женщину, а не собеседника или оплошавшего человека.
Выгибаю бровь и стараюсь не выказывать своей обеспокоенности его вниманием.
— Тридцать восемь минут. — наконец-то отвечает он. — Позже гаснет, но любой контакт снова воспламеняет дерево. Можно, как я, постучать поленьями друг о друга, можно просто ткнуть другой палкой или ещё чем-то. Этого действия будет достаточно, чтоб огонь вновь вспыхнул. Только… — он мнётся, подозрительно косясь в сторону своего так называемого костра, — Ты лучше не лезь. Совсем не лезь.
Ну, что тут скажешь, вполне заслуженное наставление. Хоть и обидное.
— Мама!
Оборачиваюсь на требовательный возглас дочери и недовольно выдыхаю.
Опять Лизка на плечи к Дэю влезла! Ну что за такое стремление, чуть что, так висеть на нём? И почему на нём? Вот, есть же Клинвар. Он куда более открытый и положительный человек. Есть я, в конце концов, пусть и не так часто рядом, как хотелось бы.
Хмуро наблюдаю за приближением этих двоих, обдумывая предстоящий разговор с дочкой. Можно поговорить с ней во время купания, а можно и перед сном. Пусть и дальше тянется к людям, я не против, пока это в рамках разумного, но такое же рвение мне абсолютно непонятно.
— Вода готова. Мыло я выделил. Можете идти купаться. — сухо и, кажется, не слишком довольно отчитывается источник привязанности моей дочери.
— Мам, ну мы всё. Ждём, ждём, а тебя всё равно нет и нет! Идём скорее… Дядя Драк, поворачивай… — вцепившись в многострадальные уши Дэйвара, Лизка упрямо сводит на переносице брови.
— Елизавета! — цежу устрашающе и предупреждающе.
— Ой! Прости, пожалуйста… — к моему величайшему стыду и удивлению, Лизка говорит эти слова не мне. — Я знаю, что ты не мой дядя Драк, но ты так на него похож. Я не специально так сказала. Ты же не обиделся?
— Лиза! — рявкаю я.
— Да что?!
И правда, что?
Чего это я так взбесилась? Подумаешь, дочь наглеет не по дням, а по часам. Привязанность эта к взрослому… дяде, чтоб его! Эта идеализация того, из-за кого мы во всё это угодили! Кто, пусть хоть трижды не специально, но обрёк нас на смерть!
— Купаться и спать! — вместо тысячи слов и объяснений, я выбираю самое щадящее уши посторонних. Сомневаюсь, что у меня получится достучаться до своего ребёнка, но я хотя бы попробую это сделать. Конечно же, лучше всего наедине. Без лишних глаз, ушей и возможных заступничков. — И купаться ты идёшь своими ногами. Без дяди Дэя.
— Мне не сложно… — ряженый ещё пытается что-то там бормотать.
— Ну вот всегда ты так! Стоит только начать веселиться, как ты говоришь, что так нельзя и требуешь прекратить! А я не хочу! И дядя-дракон — не хочет! Одной только тебе не нравится веселье!
Ну всё, держите меня семеро.
Какая-то зона отчуждения без выхода, помидоры, картошка и личинки с корой, отсутствие одежды и обуви, одно корыто воды на двоих, в которое стоит только опустить мои ноги, как дальнейшее купание можно даже не начинать, ни страховки, ни образования, ни собственной крыши над головой, ни гроша в кармане, отсутствие медицинского и продовольственного обеспечения, надежды в кратчайшие сроки выбраться отсюда, шансы на долгую и счастливую жизнь тоже того… тю-тю… Зашибись веселье!
К кому бы мне на шею присесть, чтоб я себя хоть не часок почувствовала маленькой девочкой?!
Вода и правда горячая. Уж не знаю, как Дэйвару это удалось, но, купая дочь, я чуть не всплакнула.
И чего я к нему пристала? Вон у него сколько всяких артефактов, а я… Может, зря я так к нему отношусь? Да, другой. Так здесь все другие. Подозрительный? А мы с Лизкой не подозрительные? Появились здесь и давай права качать. Наверное, и мои садово-огородные рвения не всем пришлись по душе. Надо оно им, огороды копать?
Вздыхаю и тянусь за приготовленным куском ткани. Полотенцами здесь, конечно же, и не пахнет, но зато пахнет очень вкусным мылом. Непонятно, как именно, но очень вкусно, что-то такое молочно-ванильное, не приторное и не резкое, но… В общем, вкусно пахнет теперь и кухня Клинвара, и моя Лиза. Подозреваю, я тоже так буду пахнуть, когда отправлю дочь в кровать.
— Не злись, мам… — укутанная в, подогреваю, чью-то бывшую штору, Лизка строит мне жалобные глазки
На столе, неподалёку устроенной нами ванной, в огромной, пузатой банке из толстенного стекла горит очередная головешка. Света от импровизированной лампы хватает ненамного, но рассмотреть виноватое выражение лица своей дочери у меня получается.
— Я уже не злюсь, Лизок. — выдыхаю, плотнее скрутив концы огромного отрезка ткани на плече дочки. — Обидно немного. Но ты же моя дочь, Лиз. Я всегда тебя прощу.
— Даже если сильно-сильно разозлишься?
— Даже если сильно-сильно-сильно разозлюсь. — отпускаю лёгкий щелбан по курносому носу и тяжело вздыхаю. — Я твоя мама, Лиз. Я всегда буду о тебе беспокоиться.
