В какой-то день она попросила принести карты из монастырской библиотеки Конджу. Чхонги передала просьбу Чунсоку и вернулась от него вечером со всеми свитками, что сумела найти: монахи в качестве извинений за своего патриарха готовы были отдать Йонг любую мелочь.
– Он жив? – спросила Йонг у Дочери. – Тот монах?
– Его держат в подземельях под статуей Будды, – кивнула Чхонги. – Но скоро казнят.
– Казнят?…
Чхонги ничуть не смутилась.
– Да, сыта-голь. За измену родине его казнят, как предателя. Законы войны.
Йонг смотрела на разложенные перед собой карты, подбирая слова. Заслуживал ли он смерти? За то, что сдал Йонг, его можно было бы изгнать из города, отослать в дальние земли, лишив звания. Кто Йонг для этой страны? Никто, пылинка в солнечном луче. Патриарху можно простить и не такое. Раз Нагиль не сжёг его сразу же, едва узнал о предательстве, может, и казнить его не стоило.
Йонг на мгновение прикрыла глаза – и перед внутренним взором возникла фигура Вонбина: привязанный к столбу, заколотый, как животное.
Нет, монах, допустивший такое, заслуживал не простой смерти.
– Сыта-голь?
Йонг поняла, что почти не дышит уже некоторое время, и резко выдохнула. Она поплачет о Вонбине позже, когда останется одна, без свидетелей. Сейчас ей следовало бы подумать о чёрных дырах.
– Думаю, Бездна уже открыла свой Глаз, – сказала Йонг, тщательно рассматривая карту и пряча взгляд от Дочери. – Скорее всего, это где-то вот в этих истоках Кыма.
Она ткнула в тонкую линию и подняла глаза к внимательно слушавшей её Чхонги.
– Если Тоётоми захочет получить нового дракона, его стоит остановить. Может, кто-то должен охранять чёрную дыру, пока она не захлопнется, как думаешь?
Чхонги не смогла внятно ответить, но едва кивнула. Наверняка и Дочери, и Чунсок всё докладывали своему капитану, и Йонг хотела, чтобы Нагиль был в курсе: то, что она говорила и что думала, было правдой, и она желала бы, чтобы он это знал. Йонг ждала дня, когда шаманка разрешит ей подниматься с постели, – раз Нагиль не шёл к госпоже Сон Йонг, госпожа сама может прийти к Нагилю.
Через несколько текучих, как дурман, в котором она пребывала, пока была имуги, дней Йонг разрешили подниматься и выходить из комнаты. Её придерживали под руки Юна и Чхонги, Йонг спускалась по шаткой лестнице, держась за них и за шершавые перила. Пока они дошли до внутреннего двора, все ладони у Йонг оказались в занозах.
– Аккуратнее, сыта-голь, – сказала Юна и тут же втянула голову в плечи, едва Йонг взглянула на неё посветлевшими после обращения глазами. Дочери теперь не ругали её и не сплетничали у неё за спиной – провожали насторожёнными взглядами и умолкали, едва она смотрела в их сторону.
Сейчас как никогда прежде Йонг чувствовала себя чужой в воинском стане, но намеревалась это исправить. Она ведь сделала выбор, как просила её Лан. И как подсказывал ей имуги. И как хотела она сама. Теперь она сможет помочь Нагилю и его воинам, и те перестанут называть её сыта-голь.
– А где… где сейчас Нагиль?
Юна и Чхонги переглянулись поверх макушки Йонг, пока та не видела, и сильнее сжали её холодные ладони в своих руках.
– Он занят, сыта-голь. Он придёт к тебе сам.
Чёрта с два.
– Тогда могу я повидать Ли Хона? – спросила Йонг. Уж принца-то ей дозволено видеть, верно?
Но Юна и Чхонги совсем растерялись и глаз на Йонг поднять не могли.
– Что? В чём дело?
– Его нет в поселении, сыта-голь, – ответила, запинаясь, Чхонги. – Ты не сможешь его увидеть.
Йонг выпуталась из чужих рук, отошла, пошатываясь, на шаг назад. Упёрлась спиной в лестницу. Происходящее начинало злить её, злость отзывалась тупой пустой болью – будто там, где раньше сидела огромная сила, грозящая вырваться из её тела вместе с яростью, теперь было сухо и одиноко, как в покинутом водой колодце.
– И где он тогда? – кроша звуки, выплюнула Йонг. – Скрывается от меня вместе с Нагилем?
Голос всё ещё слушался её плохо, иногда она исходила на шипящие и плевалась, точно змея, но с каждым днём к ней возвращались её тело и её дух. Йонг ждала момента, когда восстановит в себе – себя – полностью, и тогда намеревалась явиться к Нагилю и потребовать от него ответы на все вопросы. Даже те, которые не предполагала, что будет ему задавать.
– Он… – Чхонги и Юна покосились друг на друга, ища поддержки, и Йонг почувствовала, как что-то холодное и чужое касается её груди. Ожидание дурных новостей.
Она упрямо шла не разбирая дороги и наталкивалась на всех воинов, но не видела среди них скрытного командира. Дочери следовали за ней, пытаясь задержать: «Сыта-голь! Госпожа Сон Йонг! Остановитесь!», – но Йонг не слушала их. Да и как бы она могла, зная, что Ли Хон покинул лагерь добровольно ради…
Думать об этом было так больно, до сухого отчаяния больно, что Йонг закричала бы, не запнись она в дверях. Она вывалилась за порог, но упасть не успела: её поймали две руки – одна горячая, как жерло вулкана, вторая ледяная, как вершина горного хребта.
– Вы должны лежать и набираться сил, госпожа Йонг.
