— Так значит, Лес стоит на крови? — брезгливо поежился гончар, по-прежнему не отрывая от умершего настороженных глаз. На лице его было написано непонимание и неприятие. Многое колдун пересмотрел в своей жизни за минувшие годы… многое, но не всё. Всё же память о городе была слишком сильна.
Память, которая отравила его.
— Нет, — отрицательно покачал головой Себастьян, — конечно же, нет. Здешняя земля вобрала много крови, это так. Но Вироса не нуждается в этом. Люди не смогут выжить без Леса, но не наоборот. Вироса стояла прежде, чем пришла человеческая раса, и будет стоять после нее. Вироса — единственное, что будет всегда.
— Спорный взгляд… — гончар неожиданно задохнулся, не успев закончить мысль.
Он словно захлебнулся внезапным сырым ветром и замолк.
Но что это? Всё тонет в странном неуловимом свечении, идущем откуда-то
Не думал ювелир, что когда-нибудь доведется увидеть такое. Но глаза не обманывали его: реальность менялась. Воздух, проникавший в легкие, в кровь, в мозг, воздух, составлявший подлинную его суть, сочился несуществующим, как старая рана сочится сукровицей.
А сильф всё смотрел и смотрел, и не мог насмотреться на это фантастическое откровение, как слепой от рождения человек, внезапно обретший заветное зрение.
И если бы он мог сейчас видеть себя со стороны, то был бы удивлен еще больше. Глаза сильфа, способные видеть больше глаз простых смертных, превратились в два зеленых моря. В два бушующих древних моря, наводящих ужас на моряков, которым не посчастливилось попасть в шторм. Взгляд пронизывал насквозь.
Ювелиру казалось, он вышел за границы, за пределы своего — своего ли?.. — тела. Далеко за. Дух его проявлял себя в иных сферах.
— О Изначальный! — изумленно воскликнул Серафим. Мысленно озираясь, во плоти он не поворачивал головы. — Я вижу их… Вот черт. Я вижу твоих призраков!
Две тоненькие женские фигурки, похожие друг на друга, как мать и дочь, были странным образом деформированы, словно отражения в быстро текущей воде.
Полные отчаяния взгляды их погружались прямиком в душу, как нож погружается в масло. Длинные полупрозрачные волосы напоминали заросшие ракушками водоросли и заплетались в бесконечные косы вместе с травами и цветами, облаками и птицами. Серафим присмотрелся и с неожиданной неприязнью заметил, что всё того же зеленоватого оттенка платья явившихся надеты наизнанку.
Женщины были прекрасны — и одновременно страшны, страшны до истерики.
Потому что они были мертвы.
Покойницы не походили на умиротворенный, возвышенный и определенно бесполый фантом Моник — тот был чужд мирскому и совершенно непостижим. Они же выглядели как самые обыкновенные смертные, вдобавок испуганные. Их словно терзала боль, которая не могла утихнуть.
Серафим похолодел. Души женщин не были упокоены: их до сих пор раздирали мысли, пытали былые страсти и мучали воспоминания.
Они по-прежнему страдали.
Гончар внезапно ссутулился и весь как-то сник. Инстинктивно втянув голову в плечи, он будто попытался спрятаться и вдруг путано закружил практически на одном месте, спотыкаясь о собственные ноги. В этот момент колдун казался совсем ребенком, беспомощным, остро нуждавшимся в защите. Он был полностью дезориентирован, и ему срочно требовалась помощь.
Но кто, во имя всего святого, бы мог помочь ему сейчас?
Пленник Маяка потерянно завертел головой, обхватив ее обеими руками. Почуяв неладное, ювелир опрометью кинулся к спутнику, но, прежде чем он успел достигнуть цели, гончар всё-таки упал. Глаза юноши закатились, превратившись в белесые слепые бельма. Несчастного начала бить дрожь. Хриплый кашель и судороги сотрясали, ломали хрупкую оболочку тела, будто вознамерившись насильно достать оттуда съежившуюся от ужаса, забившуюся в самый темный угол израненную душу.
Душу, которая могла узнать полет, но которую лишали даже её тихой одинокой песни.
—
Голоса их слышались отовсюду, будто со всех сторон сразу. Гончар оцепенел, парализованный жутким объемным звучанием, и изо рта его потекла какая-то слизь.
Чужие кошмары тяжелы. Себастьян впервые подумал, что Софии, должно быть, нелегко приходилось разбираться в его собственных путаных снах и воспоминаниях. Однако теперь он должен сделать то же. Не просто должен — он хочет, от всего сердца хочет помочь этому повзрослевшему маленькому мальчику, отравленному невыносимой болью прошлого. Отравленному, как и сам сильф когда-то — настолько, что даже весенняя красота цветущего мира не может исцелить его.
