С этого мига слова, похожие на шелест листьев более не достигали меня. Но я успела понять, что никто не знает о моём присутствии у тела, даже сами боги. Проникшие в меня знания были случайными волнами, которые самовольно проплывали вблизи моего тлеющего сознания. Поэтому они были так разрознены и порой бессвязны. То виделся скучающий юноша в брахате и шелках, с хитрыми, вороватыми, всё же удивительно умными глазами и ехидной улыбочкой. Его осаждали толпы просителей в мантиях или же в рванье, а он с тоской вглядывался вдаль, не решаясь покинуть ступеньку трона, на которой обычно сидел, окружённый разномастыми советниками, похожими на мудрецов и магов. В других видениях мне являлись бесконечные дороги, пыль на которых сбивала сапогами хрупкая девица с решительным, дерзким взглядом и её спутник — худой, неприметный мужчина в сером балахоне с живыми, яркими глазами. Иногда, очень редко, я видела перекошенную избушку и в ней двух стариков, колдующих над травяными настоями, способными вылечить от хворей их неимущих соседей.
Я понимала, что не случайно приходят ко мне эти призраки — я всех их знала когда-то при жизни. Но жизнь закончилась и память упорхнула, оставляя меня в равнодушном неведеньи. Только один продолжал волновать меня, только его рычание вызывало зябкую дрожь в душе, не успевшей раствориться во мраке. Он ещё не знал, но я уже понимала, что отзываюсь на его зов, что не хочу оставаться одна в пустоте небытия. И когда пришёл срок, мой дракон покинул меня, душа услышала призывный вой:
— Верна!
И я шагнула за ним следом, проскользнув в разлом пространства, на бесконечную дорогу теней, не имеющую конца.
Эпилог. Мирра.
Убью я когда-нибудь эту вредную мелочь, и пусть меня после повесят, сожгут, по ветру развеют! Самое неприятное, что сам себя втравил в это гиблое дело, но легче от этого не становится. Главное, какая несправедливость судьбы: родители сего несносного чада благополучно умыли руки, оправдавшись, видишь ли, тем, что умерли. Знал бы о грозящей моей шее этой гире неподъёмной, так первее всех в ящик бы запрыгнул и крышкой прикрылся, чтобы вытаскивать обратно не придумали. Конечно, можно было бы сбежать по тихому пока за руку не поймали, но я же наивный идиот подумал, будто счастье-богатство, наконец, привалило. А на самом деле, оно меня подстерегло, поймало и по рукам, да ногам спеленало. Теперь сижу, не дёргаюсь, о бедности и свободе мечтаю.
Когда королева пропала, я даже не расстроился особо, а нужно было, да что теперь-то начинать волосы на голове рвать. Тогда-то я с первого взгляда понял: Верна — не жилец совсем, хоть и дракон. Всё она дёргалась, всё металась. То овечкой прикидывалась, то огненную леди из себя корчила. То любила, то ненавидела. При таком раскладе, да ещё и будучи столь ценной для всех фигурой, вряд ли бы она отмерянный век продержалась в своём уме и при здоровье. Поэтому я и клятву верности без опаски ей дал, надеясь, что недолго служить придётся. А вот же попал, так попал, считай, на всю оставшуюся жизнь. И ладно бы советником, а то нянькой самого вредного дитяти на свете. Попал, конечно, не сразу. Вначале-то я поиском занялся, больше для вида, но всё же приходилось суетиться. Напомнил всем, что брательником её законному супругу прихожусь, да и при королеве не последним человеком состою. Зачем выставлялся, теперь вот спрашивается! Ага, конечно, хотел тёпленькое местечко при дворе себе заполучить, и заполучил, конечно, на свою голову. Мудрецы с магами под шумок на меня все государственный дела и свалили, потому что у меня единственного их бесконечные споры разрешить получалось. К тому же, с Гором по-прежнему приятельствовал. Ума хватило не рассориться с драконом, что давало возможность сохранить заключённый союз после исчезновения его кровной родственницы. Крылатые хозяева признали меня её представителем, следовательно новых волнений с их стороны избежать удалось. Особенно этот союз окреп после того, как наши эскулапы раненого дракончика вылечили и в строй возвратили, что не мешало ему частенько навещать столицу, пугая честных граждан своими истеричными приветственными криками. С нелюдями я тоже худо-бедно договорился по старому принципу, который издавна исповедовал: я их не трогаю, а они меня.
