Травник молчал. Ему все еще было немного не по себе от пустоты под рубахой — свой меч он теперь оставлял в корчме. «По городу с мечом не ходят — это раз, — сказал ему Золтан. — Ты не рыцарь и не дворянин — это два. И потом, Герта не любит, когда к ней ходят с оружием. Так что не стоит лишний раз гусей дразнить.»
Жуга предпочел не спорить.
К мосту подбежала девушка. Помедлила, завидев двух прохожих, и поспешила перейти, держась другого парапета. Летящим шагом скрылась в снежной пелене. Вильям посмотрел ей вслед и вздохнул. Повертел в руках сверток с книгой. Взгляд его серых глаз был непривычно задумчив и рассеян.
— Как думаешь, она нас ждет?
— Кто ждет? Гертруда?
— Да.
— Не знаю. А чего?
— Да неудобно как-то. Грязные, немытые… Смотреть противно.
Травник усмехнулся про себя, представив их двоих со стороны: Вильям в своем полукафтанье с покушеньями на моду и какой-то хмурый рыжий тип, до глаз закутавшийся в плащ. И руки торчат из куцых рукавов едва ли не по локоть. Ни дать, ни взять — заказчик и убийца обговаривают цену.
Вильяма, похоже, одолевали те же мысли.
— Приодеться толком даже не смогли, — ворчал он сквозь холод и ветер, — а еще в гости к даме собрались… Ты, вот, к примеру, что на себя нацепил? — он дернул травника за полу рыжего плаща.
— Отстань.
— Ну что это такое по-твоему? А?
— Шуба. Лисья.
— Все бы тебе хихикать…
— Не бойся, в обморок не упадет. Сама вообще в халате гостей привечает.
— Побрился бы хоть!
— Завтра.
— Дремучий ты человек, Жуга, — вздохнул Вильям. — Ни такту в тебе, ни обхождения. Женщина — существо тонкое, деликатное, к ней особый подход нужен. Образованную женщину по нынешним временам нечасто встретишь, — он призадумался. — Обычно женщины глупы и безрассудны, но иногда способны на поступки благородства удивительного, вот как Гертруда с этой книгой. А такого книжного собранья, как у нее, я давненько не видал…
— Чего-то мне про книги верится с трудом, — хмыкнул травник. — Ты не влюбился часом, а?
— Да ну тебя! — отмахнулся бард. — У всех вас одно на уме. Ладно бы ты чего смыслил в любви, так нет, а туда же…
— Любовь — очень сильная штука, — задумчиво сказал Жуга, глядя вдаль. — Она поглощает тебя всего без остатка, заставляет делать всякие глупости, отравляет, как яд… Я ненавижу это чувство.
— Дурак ты.
— А я знаю. Ладно. Я замерз, пойдем.
Они прошли вдоль берега квартала два, свернули несколько раз, и после недолгих поисков остановились у знакомой калитки.
На сей раз им открыли сразу. Сегодня Герта, не в пример себе вчерашней, выглядела лучше — красное с зеленым платье, волосы уложены в подобие прически, на губах кармин. Разорванную нитку жемчуга сменила тонкая цепочка с медальоном.
— А, это вы…
— День добрый, — поздоровался Жуга. Вильям стащил с головы берет и не без галантности раскланялся. Гадалка кивнула в ответ.
— Сегодня нас только двое. Тил… Видишь ли, Гертруда…
— Я знаю. Золтан мне сказал, что Телли не придет. Входите.
На лестнице Вильям обернулся.
— Видал? — он кивнул Герте вслед. — Это, по-твоему, тоже халат? Эх, ты…
— Все равно, — пожал плечами травник. — Серое ей не идет.
В приемной комнате опять было натоплено, но в меру. Прислуги Герта не держала никакой и всю работу, даже самую тяжелую, по дому делала сама. Стол был завален книгами, пергаментными свитками и стружками от перьев, похожими на срезанные ногти. На краешке стола, к удивлению травника, примостился хрустальный шар. Был он совсем маленький — с кулак, при том еще какого-то зеленоватого оттенка, непохожий на другие.
— Я думал, ты не пользуешься шаром.
— Я убрала его вчера. Золтан предупредил, что у тебя с ними проблемы.
— Ну, не то, чтобы у меня, скорее — у них со мной… Хрупкие они какие-то, — он поднял взгляд. — А что ж сегодня-то?
— Да так, проверить надо кое-что. Садитесь.
Она подвинула себе стул, перебрала бумаги на столе и вытащила один листок.
— Я посмотрела свои записи и книги, — начала она. — Это касется вашего друга с зонтиками.
— Олле? — вскинулся Вильям. — Что с ним?
— Это трудно объяснить. Что-то выбросило его из нашей реальности, но удар был недостаточно силен, чтобы он ушел навсегда. Он слишком привязан к этому миру и постоянно возвращается. Но плоскость колебаний так растянута во времени, а инерция так велика, что Олле пробивает ткань нашего мира и снова уходит. И так раз за разом.
Жуга и бард переглянулись.
— Я ничего не понял, — сказал травник.
— Я тоже, — поддакнул ему Вильям. — Попроще можно?
— Можно. Представьте иголку и холст. Холст — это как бы мир, а иголка — ваш Олле. Игла проходит через ткань, выходит с другой стороны, потом обратно… Теперь понятно?
— Вполне, — кивнул Жуга. — А нитка за иголкой тянется?
— Я не думаю, что он что-то «сшивает»; он, скорее, не игла, а шило — только дырки делает. Сны людей для него как маяк. А может, эти сны и есть уже готовые дыры…
— Его можно вернуть?
