— Не хочется. Я вот чего пришел… — Жуга замялся. — Ты ведь пошла со мной для обучения. Ты так сказала. Когда же мы начнем?
Гертруда повернула голову. Долго, пристально смотрела на травника.
— У мага два пути заполучить ученика, — проговорила она наконец. — Первый — полностью его себе подчинить, привязать к себе. Второй — повсюду следовать за ним и ждать, когда он сам придет. Разницы, в общем, нет. Все остальное — только варианты этих двух. Ты пришел.
Она помолчала, затем продолжила.
— Ты не хуже меня знаешь, что магия сложна и опасна. Но если ты захочешь учиться, тебе придется смотреть на мир другими глазами. Ты больше не увидишь просто волны, или полет облаков, или пляску огня в очаге. За каждым их движением будут открываться силы, вращающие мир, и бездна, по краю которой мир катится. Раз пробудив в себе эту музыку, ты уже не сможешь заставить ее замолчать. Отчасти тебе это уже знакомо. Но только отчасти. Поэтому стой и смотри.
— Когда же мы начнем учебу?
Герта едва заметно улыбнулась.
— Она уже началась.
Шли дни. Корабль Яльмара неторопливо продвигался вдоль голландских берегов. Остались позади Остенде, устье Изера, другие города. К исходу третьего дня они достигли Франции, к исходу четвертого — добрались до пролива и повернули к северу. Зима напоминала о себе, грести почти все время приходилось против ветра. Брызги замерзали на борту ладьи, наутро доски покрывались инеем. Одолевали снег и град. Всякий раз когда корабль спускали утром на воду, сначала приходилось отбивать намерзший лед. Однажды прогребли всю ночь, не найдя подходящего места для высадки — разыгрался ветер, волны с ревом били в скалистые берега. Два раза удалось поймать попутный ветер, несколько часов погода была солнечной, потом опять нагнало тучи.
Жуга привыкал к морю медленно. Морская болезнь еще не прошла, но уже не так сильно его беспокоила. Море оказалось странным. Одинаковым, и в то же время — всякий раз другим. Спокойствие сменялось яростью холодных волн, морская ширь — ущельями проливов. Даже цвет воды менялся десять раз на дню. Встречались острова, которые грозили гибелью ночью и служили ориентиром днем. Холодный ветер свистел в снастях, заряжая злобной бодростью молодых и здоровых и выдувая силы из больных и стариков. Лопнули, сошли и лопнули опять мозоли от тяжелого весла. Иногда ему было страшно. Иногда вдруг накатывал дикий восторг. Иногда одолевало безразличие, особенно когда наваливалась усталость. Он начал понимать беспокойную душу мореходов и постепенно приучался мыслить как они. В молчании моря не хотелось говорить. Он понимал теперь, к чему прислушивается Арвидас и почему тревожно вскидывает голову финн Рэйо, когда внезапные порывы ветра треплют полосатый парус. Отсюда, с борта корабля, все виделось совсем по-другому. Ничего не было постоянного. Берег, с его городами, законами, никчемными страстями и страстишками как будто перестал существовать. Мир сжался, сузился до маленьких размеров корабельной палубы. Исчезни та, и миру этому пришел бы конец. Он тоже плыл, скользил по водной глади на невидимых коньках. «Как глубоко здесь?» — как-то раз спросил у Яльмара Жуга. «Веревки не хватит» — был ответ.
Тил тоже с каждым днем молчал все больше. Чаще всего он просто сидел в обнимку со своим драконом и глядел на море, а ночью — на звезды, почти не замечая, как холодный ветер треплет его белые волосы. Лицо его оставалось розовато-бледным, несмотря на холода. Он мало спал и редко ел. Жуга буквально физически ощущал растущую день ото дня в мальчишке чужеродность. Внешне она проявлялась мало, он лишь стал чуть выше ростом, да скулы его заострились, но уже сейчас на его лице проступало то странное выражение отрешенности и углубленности в себя, которое, как догадывался травник, со временем станет постоянным. Тил был серьезен, не смеялся, на вопросы отвечал односложно и резко, и только изредка вдруг быстрая усмешка появлялась на его губах. Тил, проказник Тил, этот веселый, нескладный, ехидный мальчишка исчезал на глазах. Травнику подумалось, что этот Тил не стал бы плакать при опасности, как тогда в корчме, когда на него набросились гномы. Скорее всего, случись подобное сейчас, он просто их убил бы. Тил слушал море, слушал небо так, как будто сотни новых чувств рождались каждый день. И травник в меру своих сил пытался вслушиваться вместе с ним. Тишина холодного северного моря входила в душу, необъятная даль пробуждала непонятное томление, чувство обретения чего-то, давно потерянного и с тех пор недостижимого.
Корабль плыл, путешествие длилось, и если поначалу на травника посматривали косо, то со временем во взглядах моряков все чаще проскальзывало молчаливое одобрение. Тяжелый труд сблизил их. Работая веслом и слушая в минуты отдыха холодные напевы скандинавских мореходов, в которых он не понимал ни слова, травник поневоле становился частью их изменчивого мира и доверялся ему.
И лишь на четвертый день понял, как жестоко он ошибался.
В тот день Рэйо решил высвистать ветер.
