— Кем я был? — переспросил тот. — Гордецом и ветренником. Что ни слово, давал клятвы. Нарушал их средь бела дня. Засыпал с мыслями об удовольствиях и просыпался, чтобы их себе доставить. Пил и играл в кости. Сердцем был лжив, легок на слово, жесток на руку, хитер, как лисица, ненасытен, как волк, бешен, как пес, жаден, как медведь. А ты? Кто ты такой? Вертлявый глупый хлопотун! Встал на голову, чтоб увидеть ноги, ха! Дурак!
Приходит дуракам капут,
Не спрос на них сегодня.
Разумные себя ведут
Безумных сумасбродней.
— Что ты хочешь этим сказать?
— А то, — осклабился циркач, — что всем вам придется поиграть.
— Поиграть? — насторожился травник. — Во что?
— В веселую игру. Угадайка называется. Один из вас — не тот, что говорит. Другой — не тот, что думает. Еще один — не тот, что должен быть.
— Не понимаю.
— И не поймешь, пока не вспомнишь все.
Лис по лесу убегает,
А собаки догоняют.
Слышен лай со всех сторон,
Кто догонит — вышел вон!
Канатоходец смолк, но вскоре снова тихо захихикал:
— Брось псам свои никчемные лекарства. Я позабочусь, чтобы этой больной девочке в фургоне приснилось что-нибудь хорошее. А сейчас извини, но мне пора идти.
Вильям не успел моргнуть, как Олле подхватил свой зонтик и исчез.
Лис некоторое время еще сидел перед костром, бездумно вороша прутиком холодный пепел.
— Значит, угадайка… — пробормотал негромко он, встал и с хрустом разломил в руках сухую ветку. Бросил половинки в костер. — Ну что ж… Поиграем.
«Мститель не станет ломать мечей Мо и Гань. Подозрительный не станет гневаться на оброненную ветром черепицу.»
Морозным утром следующего дня повозка двинулась в дальнейший путь. Сидеть в фургоне без движенья было холодно, Нора, фермерский мальчишка и Вильям то и дело соскакивали размять ноги и согреться. Иоганн после выпитого пива страдал расстройством головы и лежал в углу повозки, отзываясь похмельным стоном на каждый ее резкий подскок. Арнольд был тоже хмур и молчалив, но в отличие от крестьянина всю дорогу шел своим ходом, надеясь вероятно, что морозный воздух выветрит хмельные пары. Одна лишь Эрна не теряла бодрости и правила, сидя на козлах. Смирная гнедая лошадь по кличке Лола шла неторопливым шагом, колеса фургона с легким хрустом крошили застывшую грязь. Вдоль дороги, за фургоном, с дерева на дерево, вертя хвостом и стрекоча, непрошеным попутчиком неотрывно следовала сорока.
Вильям завернулся в плащ и сидел неподвижно, спиной прижавшись к бортику повозки. Был он задумчив и не разговаривал ни с кем, лишь временами разворачивал лежащий на коленях лист пергамента и что-то там царапал, кривясь всякий раз, когда чернила расплескивались от тряски. После ночи, проведенной на холодной земле у костра, бард чувствовал себя неважно, вдобавок от переживаний у него сегодня жутко разболелась голова. Он вообще мог бы посчитать события прошедшей ночи сном, но два обстоятельства заставляли его поверить в реальность случившегося — во-первых, поутру он опять обнаружил следы у бревна, такие же, как в прошлую ночь, а во-вторых, все это и впрямь походило на проделки Олле. Вот только вел себя канатоходец как-то странно и говорил загадками.
Похоже, те же мысли донимали и травника — завернувшись в одеяло, Лис сидел на передке фургона и тоже молчал, лишь изредка перебрасываясь с Эрной парой фраз, да и то, скорее, из вежливости. Вильяму иногда хотелось подойти к нему и намекнуть — так, невзначай — что он, мол, тоже в курсе дела и все видел, но что-то его останавливало. Вильям прекрасно понимал, что травник не считает его своим союзником и вряд ли станет делиться своими соображениями. Размышляя таким вот образом, бард снова развернул пергамент, где среди стихов, обрывков фраз и черновых набросков он записал слова ночного гостя: «Один — не тот, что говорит. Другой — не тот, что думает. Третий — не тот, что должен быть».
О чем мог говорить канатоходец?
