Он не ошибся: за поленницей лузгал семечки колоритный персонаж почти двухметрового роста, в купеческом картузе и цветастой рубахе навыпуск. Винтовочный обрез он положил на верхние поленья, держа под прицелом калитку и, в принципе, расположился весьма грамотно: с улицы его видно не было, зато с данной позиции вход - как на ладони. Зажав рукоятку изувеченной трехлинейки в правой руке, левой неспешно доставал из кармана сразу горсть подсолнечных семян, закидывал в рот, лениво разгрызал передними зубами по одному и нехотя сплевывал шелуху на носки сапог. Сытым презрительным взглядом ощупывал пространство за калиткой и явно ждал Северианова. Поднял ствол обреза вверх, неохотно почесал дулом копну пшеничных нестриженных волос за ухом, широко, театрально зевнул. Мягко ступая, штабс-капитан неслышно приближался сзади к любителю семечек. Крепкое благоухание свежеупотребленного самогона щекотало ноздри, Северианов резко ткнул мыском правого сапога под коленку противника, осаживая вниз и лишая равновесия, одновременно прихватив локтевым сгибом горло, прижал грудью, резко выдернул на себя, надавил. Противник захрипел, выгнулся дугой, засучил ногами, потрепыхался в удушающем железном захвате и затих. Оттащив тело за сарай, Северианов аккуратно, стараясь не произвести совершенно никакого шума, быстро, но неслышно: мягко, по-кошачьи влетел на крыльцо, так, что ни одна досочка не скрипнула. Взялся за ручку, прижался к стене, прислушался. Дверь открывалась наружу, Северианов легко потянул на себя, выждал секунду. Ничего не произошло, тогда он тихо и очень аккуратно, на носочках проник в полутемные сенцы, сделал три шага. Дверь в комнаты открывалась вовнутрь, Северианов изготовился к бою. В том, что в доме находятся посторонние вооруженные люди, мягко говоря, не желающие ему ничего хорошего, он ни капли не сомневался. На фоне дверного проёма входящий человек является замечательной мишенью. Северианов, толкнув дверь от себя, кувыркнулся через правое плечо вперёд-наискосок, пересекая дверной проем по диагонали. Шуму вышло не больше, чем, если бы вместо человека прокатился большой шерстяной клубок, лишь легкое колебание воздуха, никто внимания не подумал обратить, а когда штабс-капитан вышел из кувырка в полуприсяд и открыл огонь, было уже поздно.
Семен Яковлевич Ливкин сидел на старой, едва дышащей табуретке и представлял собой весьма плачевное зрелище: разбитое свекольного оттенка лицо, мутные перламутровые глаза, казалось, выкатились из глазниц, дыхание сиплое, словно Семену Яковлевичу мучительно не хватает воздуха. Мокрые слипшиеся волосы. Огромный кровоподтек на левой скуле. Связанные за спиной кисти рук. Разорванная сорочка. Очередной абориген лицом напоминающий довольного питекантропа с большим любопытством водил перед глазами Семена Яковлевича лезвием самодельной финки, словно хирург перед сложнейшей лицевой операцией; а напротив них гордо восседал Петр Кузьмич Топчин, лениво постукивая стволом маузера К-96 по левой ладони. Феникс восстал из пепла, Топчин вновь превратился из дрожащей ничтожной развалины в грозного бандитского главаря, атамана шайки. Мысль подобна птице, промелькнет - и не заметишь. Она возникла в голове сама перед нажатием на спусковой крючок револьвера: "Предупреждал ведь, не попадайся вдругорядь, теперь сам виноват, выбор сделал". Дуло нагана дважды сверкнуло огнем. Два выстрела - две пораженные цели. Продолжая движение, Северианов перекатился, изогнувшись, выпрыгнул в стойку, одновременно распахивая дверь в соседнюю комнату. Здесь тоже картина, достойная пера Николая Васильевича Гоголя из серии "немая сцена": связанные хозяева под прицелом жирного детины, успевшего обернуться на грохот пальбы. "Весьма скверно, боец, - немым укором прозвучал в голове голос подполковника Вешнивецкого одновременно с выстрелом. - Ты стал слишком часто стрелять, Николай". Детину швырнуло назад, обрез с изящным пируэтом отлетел в угол. Несколькими ударами ножа Северианов располосовал стягивающие руки веревки, вернулся назад, к Ливкину.
Беглый ювелир нервными глотками пил воду, пил жадно, захлебываясь. Сидевший рядом Северианов безжалостным образом выговаривал ему, словно почтенный глава семейства нашкодившему дитяте.
- Сами виноваты, Семен Яковлевич, умный взрослый человек, пожилой даже, а ведете себя, как чёрт знает что! Понадеялись на авось, вдруг пронесет, минует роковая чаша - и вот Вам пожалуйста. Результат. В прошлый раз я Вас спас - Вам бы тогда еще открыть мне всю правду, рассказать всё, как на духу. Так нет, наговорили кучу никчемностей, по существу ничего, решили - обойдётся! Вам не приходило в голову, что сегодня я мог бы и не оказаться рядом, это просто счастливая случайность - что так вышло. Задержись я на часок - и мы сейчас не беседовали бы с Вами. Вы бы уже совершенно ни с кем и никогда не беседовали.
