Я пожимаю плечами. Что означает: "Еще спрашиваешь! Конечно!". Единственный диван стоит в кабинете его отца, туда мы и идем. Саша не нежен, но и не груб. Он занят какими-то своими внутренними переживаниями. Не смотрит мне в глаза, ни чего не говорит. Просто все время задерживает дыхание и неуклюже пытается меня раздеть. А я его. Правда, лично я не готов к полному разоблачению, у меня еще желто-синие подтеки по всему телу и я их стесняюсь. Начинаю отталкивать его руки, он сердится.
- Пожалуйста, не надо. Оставь рубашку. И еще, мне надо за смазкой сходить.
Меня нет, наверное, меньше минуты. Но когда я возвращаюсь со своей сумкой, Александр опять полностью застегнут на все пуговицы и пытается проскользнуть мимо меня к выходу.
- Знаешь, я, наверное, пойду.
Вот это номер. А я-то было, по его вопросу решил, что он "продвинутый пользователь". Стараясь изо всех сил скрыть волнение и изобразить незаинтересованность, я небрежно замечаю:
- Ну, уйти ты можешь в любую минуту.
Мои слова его немного успокаивают. Действительно, кого ему бояться, уж не этого ли шибзика. Опасаясь спугнуть его неосторожным движением, я начинаю медленно, по второму разу, расстегивать ему брюки. Удержаться не могу и отвлекаюсь, что бы провести ладонью ему между ног. Сквозь ткань чувствую, как, подрагивая, встает член. Чуть позже, когда мой любовник уже раздет и сидит, раскинувшись, на диване, я опять отмечаю, что его напряженный фаллос само совершенство, и по величине, и по форме. Саша выразительно смотрит на меня. Шустро опускаюсь на колени и начинаю ласкать это чудо природы. Облизываю мошонку, стараясь языком опуститься как можно ниже. Саша откидывает голову и закрывает глаза. Он вздрагивает, сопит, иногда непроизвольно пытается свести ноги, сдавливая меня коленями. Вскоре его голова начинает метаться из стороны в сторону, а член каменеет и выделяет столько смазки, что можно подумать она не понадобится. Я боюсь, что Саша кончит, так и не добравшись до моего очка, а оно просто зудит от нетерпения. Надавливаю рукой ему на лобок, стараясь снизить возбуждение. Ничего не получается, он вот-вот взорвется. Тогда впиваюсь ногтями ему в ляжки. Безумно желанный мной мужчина офигевает от такой наглости, и тут же грубо подминает меня под себя. Мощными толчками начинает забивать свой поршень в мое тугое колечко. Я предпочел бы напор послабее, и скорость поумереннее. Но разве меня кто спрашивает? Мой собственный член елозит по кожаному дивану и вскоре мне становится все равно, как меня зовут, и где я нахожусь. После секса, когда мы еще потные и разгоряченные лежим рядом, я пытаюсь поцеловать Александра в бьющуюся жилку на шее, но получаю такой толчок в грудь, что слетаю с дивана, основательно хряснувшись головой. У меня потом целых два дня левое ухо плохо слышит.
С этого дня моя жизнь превращается в сплошное ожидание. Ожидание субботы, ожидание встречи. Никакой работы мне особо не поручают, как будто я в один день потерял свою квалификацию как менеджер и забыл два языка, которыми неплохо владел. Это действует угнетающе. Сперва, коллеги смотрят на меня с сочувствием, но Александр разворачивает в компании такой террор, что скоро мое положение оказывается еще не самым худшим. Раз в две недели мой счет аккуратно пополняется авансом и зарплатой, но за что мне платят такие деньги, я уже не вполне понимаю.
Суббота, суббота, еще одна суббота. Александр не пропускает ни одного моего дежурства, но в течение недели ни кивком головы, ни взглядом не дает мне понять, что он хотя бы помнит о прошедшей бурной встрече. Я силюсь понять этот феномен, и не могу. Однако по субботам, он все дольше и дольше остается со мной. Напряжение, настороженность постепенно ослабевают. Он уже не ощетинивается на каждое мое ласковое прикосновение.
Наступает день, когда я проваливаюсь в сон, положив голову на его плечо. А, очнувшись, обнаруживаю, что уже стемнело, а он так и лежит не шелохнувшись, что бы меня не разбудить. Он потирает онемевшее плечо и говорит, что я "горазд дрыхнуть". Это тот самый момент, сейчас можно, и я целую его во впадинку на шее, и в волевой подбородок. Он не отталкивает меня. Лед тронулся. Все будет хорошо.
Он начинает звонить, если задерживается. А каждое утро, выходя из лифта на нашем этаже, сразу поворачивает голову в сторону моего стола и отыскивает меня глазами. Этот утренний удостоверяющийся взгляд единственная ниточка, связывающая меня с Александром в будние дни.
Мы учимся разговаривать, когда мы наедине. Однажды он рассказывает мне, как учился в Америке, как рвался домой, просто каждую минуту существования. Я рассказываю ему, каким близким другом была мне мама. Как ей, учителю литературы, удалось привить мне любовь к языку. Делюсь своими первыми воспоминаниями о ней, когда она мне, еще совсем мелкому, читала на ночь Гомера – совсем не детское чтение. Одна строфа и ребенок забывается крепким здоровым сном. И рассказываю, как она беспокоилась исключительно за меня уже совсем слабая и больная. Саша слушает очень внимательно.
